После долгого приватного разговора отец вызывает меня обратно и объявляет, что мы с Ришаром должны пожениться через три недели.
В последнее воскресенье перед свадьбой отец задает нам с матерью упражнение на «бесстрастность», которое мне трудно выполнить: внутри у меня все горит. После этого он просит мать выйти и оставить нас наедине.
– Все эти годы были посвящены твоему формированию, – говорит отец. – Теперь ты вступаешь в важную фазу, но прежде всего тебе необходимо побывать замужем. Поэтому ты выйдешь за этого молодого человека. Но брак консуммировать [9] вы не будете. Не беспокойся о том, как с этим справиться. Через шесть месяцев я оплачу твой развод, и ты сможешь вернуться, чтобы жить здесь и исполнять свою миссию.
Слушая его слова, я сдерживаю содрогание. Голос отца становится еще более торжественным, когда он добавляет:
– Теперь, если ты хочешь, чтобы я позволил тебе уйти, ты должна пообещать, что вернешься через шесть месяцев. Если ты откажешься дать обещание, ты не уйдешь.
Он велит мне поднять правую руку и трижды поклясться. Я поднимаю руку и трижды клянусь; в глубине своего истерзанного сердца я знаю наверняка, что нарушу эту клятву. Я не стану разводиться через шесть месяцев, не стану возвращаться, чтобы жить с ним, не стану выполнять его «великую» миссию. Напротив, я сделаю все возможное, чтобы сохранить свой брак и добиться свободы.
– Теперь, если ты хочешь, чтобы я позволил тебе уйти, ты должна пообещать, что вернешься через шесть месяцев. Если ты откажешься дать обещание, ты не уйдешь.
Утром в субботу перед свадьбой мы в молчании исполняем утренний ритуал. Последний для меня. Мать не говорит ни слова; я с тяжелым сердцем понимаю, что теперь, отныне и впредь, ей самой придется выносить отцовский горшок; она будет делать это совершенно одна. Потом я беру небольшую сумку, в которую уже уложила ночную сорочку и два платья, купленных в магазине Анжель. Украдкой кладу туда же свою склеенную «Венгерскую рапсодию» вместе с «Записками из подполья», которые стащила из коробки на втором этаже. После всех лет, проведенных в этом доме, это единственные две вещи, которые я хочу забрать с собой.
Без двадцати девять; церемония назначена на десять часов в городской ратуше Дюнкерка. Родителей там не будет. Мать провожает меня к садовым воротам, у которых только что припарковался Ришар. Она выпускает меня без единого слова, без поцелуя. Может, так оно и лучше; если бы она раскрыла мне объятия, думаю, я так и похоронила бы себя в них.
Мне до смерти не терпится убраться отсюда, и все же я дрожу от страха. Жалюзи на отцовском окне поднимаются, и я вижу, как шевелится занавеска. Он не попрощался со мной; он прячется, исподтишка наблюдая за моим отъездом. Мое сердце сжимается. Я люблю отца и уже скучаю по нему. Я ненавижу отца и хочу убраться отсюда.