Пока пишу шапку «Оперуполномоченному такому-то от такого-то. Показания по поводу…» сопротивление держу. А потом сдаюсь.
— А можно мне ещё несколько листов. И давайте я отсяду, чтобы вам не мешать…
Сдержанно обрадованный моей сговорчивостью, капитан снабжает меня затребованными ресурсами. И как только отсаживаюсь за другой стол в отдалении, снова выпадаю из реальности.
Это не одна и не две задачи, это класс задач. Нерешённых или совсем нерешаемых. Вот что я выяснил. И когда пошёл парадоксальным путём, не упростил, а усложнил задачу, вдруг появляется перспектива её решения. Туманная, но хоть так.
Искин разгоняется не на шутку, почувствовав мой азарт. Исписываю лист за листом, зачёркиваю негодные или ошибочные варианты, продолжаю дальше. Осталось совсем немного…
— Это что такое⁈ — в голосе капитана, нависшего над столом, безмерное удивление.
— Щас-щас, подождите ещё немного, господин капитан… — прячу исписанное себе на колени, закрываю плечом и головой следующий лист. Нельзя меня сейчас отрывать.
Математические выкладки невозможно выдать в виде сплошного текста. Обычные человеческие слова, сложенные в предложения, подобны комментариям в программах. Поясняют, отмечают этапы, но, по большому счёту, не нужны. Полицейский вдруг обнаруживает, что мои «показания» по большей части состоят из формул довольно жуткого вида. Настолько его потрясает этот факт, что примерно минуту стоит, как молнией поражённый. Чего мне хватает, чтобы торопливо накидать ещё несколько строчек.
Складываю и прячу листы в карман. Искин медленно отступает в подсознание, оставляя лёгкий звон в голове. Оцениваю опасность интеллектуального истощения, как ниже средней. Но напрягаться даже вполсилы сегодня больше нельзя.
— Вставай, студент, — приказывает капитан и выводит меня из кабинета.
Спускаемся со второго этажа, уходим в коридор, вместо одной стены — решётка. В один из отсеков обезьянника меня и запирают. После удовлетворения просьбы сводить в туалет и дать напиться. Как только искин отступил, разыгрывается аппетит, но понимаю, что кормить меня здесь точно не будут.
Стоит лишь лязганью замка отрезать меня от мира и свободы, немедленно вцепляюсь руками в решётку и вполголоса ору:
— Свободу Юрию Деточкину! — и добавляю в усталое лицо капитана: — А где мой адвокат? Требую адвоката! Почему мне не дали сделать последний звонок?
— Хватит паясничать, Колчин. Допрыгаешься ведь…
— Доброго вам вечера, господин капитан. И спокойного дежурства, — благовоспитанно прощаюсь с его дюжей спиной.
И ложусь на широкую скамью, скамью подсудимых. Притомился я что-то.