Но хоть лежу не на твёрдой земле, а на чём-то мягком.
Закрываю глаза, открываю — снова голоса. Но мне не разобрать, говорят на своём языке.
Спустя некоторое время где-то гремит замок и отодвигают засов — дверь открывается, освещая помещение ярким светом. Щурюсь болезненно, часто моргая. Сейчас день, поэтому я и проснулась, наверное. Голова болит немного, но в целом я чувствовала себя нормально.
— Время подкрепиться, кубышка, — весело говорит неизвестный мне мужик и заносит круглый лаваш и кружку молока, — я освобожу тебя, чтобы ты поела. Давай, без глупостей.
Мычу согласно. От голода желудок свело. Пока мужик срывает скотч с моего лица, вызывая болезненный вскрик, я могу осмотреть свою тюрьму, которая оказывается каким-то чуланом, заваленным досками и прочими штуками из дерева. Словно брошенная мастерская какого-то столяра.
— Что со мной будет? — спрашиваю, едва есть возможность говорить.
Пить хочется страшно, но куда сильнее прижимает по нужде.
— Будешь себя вести хорошо — ничего, — сообщает мужик и, вручив мне лаваш, уходит не надолго, а вернувшись, ставит ведро, — не смею мешать.
Снова уходит, плотно закрыв за собой двери, и я быстро выполняю свои потребности в ужасе понимая, что это может затянуться. И надо как-то решать этот вопрос!
Время в заточении длится чудовищно долго, но, наконец, спустя больше суток, за мной приходят и везут куда-то. Повязка на глаза, снова связанная, словно немая рабыня. Но страх сковывал сильнее.
Заводят в тёмное помещение, но уже с другим запахом — бензина и металла. Усаживают на стул, привязывают к нему и оставляют, правда, не надолго.
Первым приходит мужчина — среднего возраста, но сгорбленного, совершенно седого, в большой папахе и твидовом пиджаке. Он даже не смотрит на меня, тихо переговариваясь с кем-то на своём родном языке. Затем всё приходит в движение.
Подручные выходят, а старик в папахе остаётся.
Наконец, двери, как я уже догадалась, гаража открываются, и входит Глеб Максимович. Он невероятно крупный, и было ощущение, что ему тесно здесь. Я жутко его боялась не столько за орангутангоподобную внешность, сколько за крутой и непредсказуемый нрав.
Страшный шрам, рассекающий его лицо, дополнял картину внешне опасного человека. Хотя к привычной наружности Громова добавился красивый, золотистый загар. Хочется умолять его спасти меня, но рот заткнут кляпом.
Босс встречает мой взгляд и говорит:
— Не думал, что вы воюете с женщинами.
Почему нет Олега? Где он?
— Во всяком случае, мы не прячемся за их юбками, — говорит тот, что в папахе, — Вот видишь, только когда к нам попала твоя женщина, ты вышел на диалог.