Про ядовитого Пашку. Про ледяное презрение Егора. Про Кристину с ее чертовым кофе и
испачканным пальто.
Про то, как я качала того парня с остановившимся сердцем, пока они смотрели на меня как на
уродливое пятно в их идеальной картине мира.
Горячие слезы снова обжигают щеки, мгновенно остывая на морозе.
Ира резко останавливается, заставляя остановиться и меня. Снег моментально облепляет наши
куртки, но она словно не замечает шторма. Ее глаза горят яростью.
— Послушай меня, Марина! — ее голос звенит от злости, прорезаясь сквозь вой бурана. — Не
смей! Слышишь? Не смей даже брать в голову слова этих ублюдков! Твой Егор — просто
самовлюбленный, надменный хам с комплексом бога! А Пашка — конченый кретин, который прячется
за его спиной.
Она сжимает мои предплечья в своих рукавицах, встряхивая меня.
— А эта Кристина… Да она просто пустая выскочка! Напомаженная кукла, которая вообще ничего
в этой жизни не понимает! Ты вытащила человека с того света, пока эта парочка спасала свое
пальто. Это главное, слышишь?
Ее слова согревают, но ледяной ужас, разлитый в самом воздухе, не отступает. Я киваю,
пытаясь улыбнуться непослушными губами, и мы снова упрямо бредем вперед.
Снег уже не падает — он летит параллельно земле, безжалостно бьет по лицу.
Город пустеет на глазах, машины жмутся к обочинам, не в силах пробиться сквозь снежную
стену. Темнота становится густой и осязаемой.
Ветер воет в проводах над нашими головами, словно сирена.
В груди ворочается недоброе предчувствие.
Что-то надвигается.
Что-то неизбежное и страшное, от чего не спрятаться за теплыми дверями квартир.
Я смотрю на затянутое черным снегом небо, и мне кажется, что эта ночь заберет у нас слишком
много. Беда уже стоит на пороге, и она дышит нам в затылок ледяным дыханием бурана.
Глава 4
Такого бурана наш город еще не видел.
Я пробиваюсь на смену сквозь белую, ревущую стену, и каждый шаг дается так, словно я иду по
грудь в ледяной воде.
Ветер сбивает с ног, швыряет в лицо льдинки, острые, как битое стекло, забивается в легкие,
не давая вздохнуть.
Небо и земля слились в один сплошной, вращающийся хаос. Когда я, наконец, наваливаюсь на
тяжелую дверь приемного покоя и вваливаюсь внутрь, меня трясет крупной дрожью.
В отделении творится настоящий ад.