Все, как по команде, поворачивают головы к огромным окнам приемного покоя. Там, за двойными
стеклопакетами, беснуется белая тьма.
Ветер воет так, что дрожат рамы. Оказаться там сейчас, без укрытия — верная смерть. Счет
идет не на сутки, а на часы.
— Так. Спокойно, — голос Егора звучит низко, властно и абсолютно бесстрашно. От этого тона
по коже бегут мурашки. — Паша. Готовь машину. Мы возвращаемся.
Пашка бледнеет. Он бросает бинт и делает шаг к другу.
— Егор, ты с ума сошел?! — шипит он, и в его голосе слышится неприкрытый страх. — Ты видел,
что там творится? Ветер тридцать пять метров! Нас размажет по скалам еще на подлете! Это
безумие! Борт не выдержит!
— Я сказал — мы летим, — Егор даже не повышает голос, но в его голубых глазах горит такая
непреклонная ярость, что Пашка невольно отступает на шаг.
В этот момент я смотрю на Егора и понимаю, почему за ним идут. И почему его так любят.
За всем этим цинизмом и высокомерием скрывается абсолютное, нечеловеческое мужество. Он
готов шагнуть в самую пасть дьявола ради человека, которого даже не знает.
— Заводи винты, Павел, — чеканит Егор, застегивая куртку. Он бросает короткий,
непроницаемый взгляд на меня и, не сказав больше ни слова, шагает к автоматическим дверям.
Пашка, обреченно чертыхнувшись, бросается за ним.
Двери разъезжаются, впуская в коридор облако ледяного снега и оглушительный рев бури, а
затем снова смыкаются.
Я стою посреди коридора с зажатым в руке стерильным бинтом. Сердце колотится. Все звуки в
отделении сливаются в глухой, неразборчивый фон.
Я напрягаю слух до боли, до звона в ушах, пытаясь уловить за окном спасительный, тяжелый
рокот вертолетных лопастей.
Минута. Другая. Третья.
Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к ледяному стеклу, вглядываясь в непроглядную белую
круговерть.
Но шума винтов нет. Только яростное, торжествующее завывание ветра, которое, кажется,
навсегда поглотило и вертолет, и тех, кто в нем был.
Глава 5
Егор
Машину швыряет так, что внутренности скручиваются в тугой болезненный узел.
Пашка матерится сквозь зубы — в реве двигателей я этого не слышу, но отчетливо читаю по его
побелевшим губам и вздувшимся на шее венам.
Ветровое стекло залеплено сплошной белой массой, лопасти со стоном, на пределе мощности,
рубят плотную ледяную крошку.
Мы летим вслепую в самое жерло шторма, ориентируясь только по приборам и моему упрямому
нежеланию сдаваться.
— Держи, Паша! Вытягивай! — рычу я в гарнитуру.