Майор кивнул в ответ и сказал милиционерам готовить для меня подписку. Потом он вышел вслед за посыльным, бросив на меня короткий взгляд.
Я уже подписывал бумагу в месте, которое мне услужливо показал милиционер. Но не успел я вывести последнюю завитушку подписи, как дверь с грохотом распахнулась, и вошёл майор. За ним виднелась какая‑то старушка в модном (наверняка модном в то время) пальто, шапочке с вуалью и с крюкастой тростью, способной дотянуться до меня от двери. От неё пахло нафталином и старыми духами — терпко, удушливо.
Я лишь мельком глянул на них и продолжил выводить размашистую подпись под документом свободы. Но следующие слова майора ударили мне под дых.
— Отставить, — произнёс он . — Заберите у него пока подписку.
Милиционер аккуратно, почти виновато вытащил бумагу из‑под ручки, и я недоуменно обернулся к майору.
— Посмотрите, гражданка, — между тем произнёс майор, делая шаг в сторону, чтобы бабушка могла лучше разглядеть меня. — Вы узнаете этого человека?
Бабулька приподняла вуаль — медленно, театрально — и уставилась на меня хитрющим колющим взглядом, будто примериваясь, куда бы ужалить побольнее. Я молча таращился на неё, не вкупая, что происходит. Что‑то было в её лице, в её наглом взгляде странное — какой‑то холодный расчёт, будто она репетировала эту сцену. Это мне совсем не понравилось.
Наконец она хмыкнула, поправила вуаль дрожащей рукой и повернулась к майору:
— Ну что, гражданка Тимофеева, узнаете? — повторил он свой вопрос.
— Узнаю, а как же, — зашипела она голосом змеюки, и её глаза блеснули недобрым огнём. — Этот, этот подлец ограбил меня сегодня. Прямо на улице выхватил кошелёк. А там деньги. Пятьсот рублей.
Я потерял дар речи.
Майор кивнул одному из милиционеров, и тот положил на стол кошелёк, который был у меня в кармане.
— Ваш, бабушка? — спросил он.
— Мой, мой, внучек, — мерзко скрипя голосом, ответила она, прищурившись. — И ведь понимаете… среди белого дня. Прямо на глазах у людей, а никто и не вступился.
Я наконец обрёл речь: — Вы лжёте! — выкрикнул я.
— Тише, — рявкнул майор, и его взгляд, тяжёлый и холодный, заставил меня осечься.
— Ах, ты скотина этакая! — взвизгнула бабка, и никто не успел остановить её, как она огрела меня своей тростью по спине.
— Грабитель, бесстыдник! — шипела она, размахивая тростью, будто собиралась ударить ещё раз.
Я понимал, что дело начинает принимать скверный для меня поворот.
— Это подстава какая‑то, — начал я, признаюсь, дрожащим от волнения голосом. — Я никого не грабил. Никого!
Все смотрели на меня — милиционеры переглядывались, майор хмурился, а бабушка торжествующе улыбалась. И я видел, что мне теперь никто не верит. Её слова уже легли в их сознание, как готовая истина.