Уже два битых часа я торчал в отделении, отвечая на одни и те же вопросы, от которых уже звенело в ушах. Стул под мной скрипел на каждый поворот, будто намекал: «Кончай этот цирк». Ребята настаивали, что я ограбил какую‑то бабулю, а я неизменно отвечал, что бабуля, деньги и ограбление — это плод моей бурной фантазии и не более того.
В начале я боялся, что когда милиционеры откроют мой паспорт и прочитают фамилию, то будут ржать в голосину. Но они даже ухом не повели, увидев в паспорте «Скоморох». Или они были намного тактичнее ребят с Лубянки, или просто не знали, что означает сие слово.
Только один, с залысинами и усталыми глазами, поинтересовался: — Немец, что ль? Я спросил, почему он решил, что я сразу немец, и провёл ему краткий ликбез по немецким фамилиям — с примерами, ударениями и кратким экскурсом в историю. Милиционер слушал внимательно, чуть склонив голову, даже рот приоткрыл. Я даже подумал, что он сейчас достанет ручку и начнёт делать конспект. Но он в конце ответил, что всё равно моя фамилия похожа на фрицевскую. И только после этого ребята приступили к допросу.
Я уже чётко осознавал, что ничего у них на меня нет, и мысленно праздновал победу. За неимением улик им придётся меня отпустить. В этот момент дверь скрипнула, и вошёл майор представительного вида, отдалённо похожий на Будённого: усы, широкий нос, взгляд цепкий. Он спросил, как идут дела, на что милиционеры почти хором ответили, что всё на том же месте.
Я смотрел на майора и думал: «Почему в какое заведение я ни попаду, везде мною занимаются майоры? Если и этот майор — Петрович, — подумал я, — это будет хохма». — Я майор Савелий Петрович… — начал майор. И я покатился со смеху. Громко, неудержимо, до слёз.
Все смотрели на меня как на балаганного шута. Майор побагровел, его усы чуть приподнялись от негодования. — Что здесь смешного, гражданин Скоморох? — спросил он жёстко. — Это оскорбление или как вас понимать? Я тут же взял себя в руки, вытер выступившие слёзы и заверил оскорбившегося майора, что никоим образом не хочу обидеть его ранимую натуру. Майор ничего не понял из моего объяснения, но уловил миролюбивый тон, каким оно было произнесено, и слегка расслабился.
— Ладно, ребята, — сказал он милиционерам, — надо взять с него подписку и сопроводить до дома. Опросить жильцов, соседей.
Я выдохнул. Выкарабкался сам. В груди разливалась лёгкая эйфория, будто я только что выиграл партию в шахматы у гроссмейстера. Но тут в дверь заглянул ещё один милиционер — молодой, с веснушками и виноватым взглядом — и сказал: — Товарищ майор, тут одна гражданка… Вам следует её выслушать.