Но тот ничуть не смутился и назвал себя.
— Яромир Рекуц, — представился он, — дворянин герба Лелива.
Наверное, заминка в его речи была потому, что он хотел себя шляхтичем назвать, так ему привычней было, но вовремя поправился.
— В гусарах служил? — тут же спросил у него я.
— Служил товарищем в гусарской хоругви пана Станислава Мнишека, — не без гордости ответил литовец по имени Яромир Рекуц. — Пленён по Добрыничами, отправлен по воле царя Бориса в Нижний Новгород, потому как денег на выкуп не имел. Имение заложил, чтобы гусарскую броню да справу да коня купить.
— Хотел, значит, в нашей земле поправить положение своё, — мрачно заметил, глядя на него Репнин, — да не вышло.
— Не вышло, — кивнул Рекуц, — и после того, как царевич на престол воссел и многие вернулись в Москву лишь ненадолго лучше стало. Был у меня тогда и аргамак, и броня новая, и сабля булатная, и пара пистолетов немецкой работы с золотой насечкой, и даже шуба соболья, как у знатного боярина. Да всё отняли, когда убили самозванца, — во второй раз он уже вора царевичем звать не стал, мрачные взгляды, которые бросал на него Репнин, сделали своё дело. — Едва не босым меня сюда вернули на вечное поселение.
— Будет снова у тебя и конь добрый, — заверил его я, — хотя и не аргамак, и броня, и оружейная справа. Отбери людей, кто копейному бою навычен, станешь командовать в ополчении конными копейщиками.
— Так ведь со времён Иоанна Васильича, деда Грозного, не стало у нас их, — удивился Репнин.
— Надобности в них не было, — ответил я, — вот и не стало, теперь же, в войне со свейскими немцами, снова пришла надобность. А служилая литва их обучит.
В этом не было ничего странно для воеводы. Литовские «иностранные специалисты» ничем не хуже любых других, даже получше будут, потому что по-русски говорить все давно умеют, хотя говор литовский в их речи всё равно слышен. От него никак не избавишься.
— Поставить служилую литву на жалование, — добавил я приказ под запись дьяку. — Выборным платить по разряду полному, остальным по тем разрядам, к которым они примкнут по службе.
Конечно же, войско, даже народное ополчение, приходилось не только снабжать припасами, фуражом, когда и конями, и даже оружием с бронями, но и платить ратникам тоже. За идею воевать с врагом, конечно, готовы были многие, но как показали когда-то в фильме «Александр Невский», купцы вовсе не готовы были открывать свои лавки и отдавать всё ополченцам за так. На коней, воинскую справу, оружие, да просто на житьё ратникам, особенно из служилых людей, детей боярских с дворянами, нужны были деньги. А взять их тем было просто неоткуда. Многие в ополчении были пустоземцами, у кого вроде и земля есть, да крестьян на ней либо нету вовсе либо так мало, что возделывать они могут лишь крохотную часть той земли, чтобы прокормить себя и семью, никакого дохода такие поместья не приносили. Большая часть пустопоместных дворян отправлялась служить в солдатские полки и стрелецкие приказы, и лишь те, за кого могли поручиться товарищи, либо кому такие же дворяне собирали деньги с миру по нитке на коня да оружие с бронёй, отправлялись в сотни. Правда, среди выборных, из кого я собирался делать конных копейщиков, вроде польских гусар, таких не было вовсе. Иные же дети боярские пустоземцы шли в конные самопальщики, конечно, за них тоже должны были поручиться, что они обучены стрельбе из долгой пищали, тогда они получали из ополченческой казны денег на мерина и лёгкую броню. Пищаль и сабля у них как правило была своя, но попадались и те, кто владел одной лишь саблей, таких, несмотря на свидетельство, сперва проверяли и если они оказывались достаточно навычны в обращении с нею, то их зачисляли в самопальщики и выделяли деньги на коня и броню. Были и те, кто не показывал себя, тогда поручителей штрафовали, а самого провалившего проверку бедолагу отправляли служить в пешие копейщики. Большие такие нигде пригодиться не могли, даже в стрельцы их никто не брал.