— Целитель из вас тоже вышел сомнительный, — буркнула шепотом.
— Я что-нибудь придумаю, — с серьезным видом пообещал хитанец, оказавшийся ко мне непростительно близко. Тяжелый черный взгляд упал на мою нижнюю губу, и голос мужчины резко подсел. — Мисс Ламберт, мне, вероятно, стоит успокоить вас, что в те семь ночей ничего предосудительного… Разве что самую малость. Я все ж не мраморная статуя и не деревянный истукан.
А похож, будто и впрямь каменный. По ощущениям. Мы ведь шли куда-то. В спальное крыло, точно. Но почему-то застряли в воздушном переходе между корпусами.
— Кто вас поцарапал? Вот тут, возле уха? — Я ткнула пальцем в его щетину, твердо обещая себе, что это первый и последний откровенный разговор между нами.
Скоро я войду в спальню, закрою дверь и все забуду. И мы больше никогда не вернемся к смущающей теме. Мой мир станет прежним — без потрясений, нездоровых фантазий и дразнящих запахами магистров. Только учеба, бытовые плетения и среднестатистический Диккинс. Вот так, и никак иначе.
— Одна непослушная зеленоглазая дикарка, не желавшая выздоравливать.
— Мастер Рэдхэйвен!
— Вы, мисс Ламберт. Вы меня поцарапали, — признал спокойно, без ноток осуждения. — И не только «вот тут, возле уха».
— Кошмар…
— Не волнуйтесь, я живучий.
— Да я не за вас волнуюсь! — Я с ужасом посмотрела на свои ногти, из-под которых все первое утро засохшую кровь выковыривала.
Имира Сиятельная… Это что ж надо сделать, чтобы я драться стала? Я же махровый теоретик. Самое мирное создание на факультете.
— Почему вы остались тогда в Аквелуке?
Я очень ясно помнила те желтые глаза по другую строну парка. Бесконечно далекие и равнодушные к чужим бедам.
— Вы не позволили мне уйти, — пожал плечом. — Ни тогда, ни позже.
— Я благодарна вам за спасение. — На мгновение прикрыла веки, ощущая расползающуюся по венам вину. — Мне следовало сразу сказать это.
— Вы были смущены.
Он улыбнулся. Странно очень. Понимающе, покровительственно, как старший брат или дядюшка. Только вот смотрел на меня совсем не по-родственному, и из-за этого сердце подпрыгивало в бодрой анжарской польке.
— Я и сейчас смущена. Именно потому, что ничего не помню, — прошептала доверительно. — А то, что вдруг всплывает в памяти…
— Это просто лечение, мисс Ламберт. Ничего интимного, — успокоил Рэдхэйвен, прокатываясь ладонью от моего плеча к запястью и осторожно сжимая.
Эти его руки… Да просто невозможные руки!
— Л-ладно.
Ничего интимного — это хорошо. Хотя мне ночами все виделось в ином свете. И мой теоретический ум подсказывал, что, когда «ничего интимного», люди так не стонут. Глухо, хрипло и задыхаясь в волнах отборной ругани.