Тишина, установившаяся после ухода Лёшки, продержалась недолго. Ближе к вечеру, когда солнце начало лениво заваливаться за верхушки соснового бора, окрашивая сугробы в нежно-розовый цвет, у калитки послышался приглушенный рокот мотора. Это был не тяжелый внедорожник Марка — к дому, отчаянно буксуя в раскисшей колее, пробирался старенький желтый «пазик» рейсового автобуса, который раз в сутки доезжал до нашей глухомани из райцентра.
Сашка мгновенно оказался у окна, осторожно отодвинув занавеску. Из автобуса никто не вышел. Водитель, местный мужик в замасленной кепке, просто приоткрыл переднюю дверь, высунулся наружу и громко крикнул на всю улицу: — Эй, хозяева! Тут из города на Дашу Курочкину передача пришла! Сказали лично в руки сдать! Выходить будете? Мне по графику ехать надо!
Я дернулась было к пуховику, но Сашка остановил меня коротким, жестким движением руки. Лицо парня снова превратилось в каменную маску. — Сиди, Даш. Я сам, — глухо бросил он.
Он быстро натянул берцы и вышел во двор. Из окна я видела, как Сашка подошел к автобусу, забрал из рук водителя небольшую, продолговатую коробку, плотно обмотанную темной упаковочной пленкой, и дождался, пока «пазик», обдав забор сизым выхлопом, уедет обратно в сторону тракта.
В избу Сашка вернулся, держа коробку на вытянутых руках, точно это была готовая взорваться мина. — Что там, Саш? — я сделала шаг навстречу, но он резко отступил назад. — Не знаю. Наклейка курьерской службы из Москвы. Даш, с нынешними реалиями я не дам тебе это открыть. Марк запретил принимать любые бесконтрольные грузы. Это может быть всё что угодно — от маяка до… сама понимаешь.
Сашка тут же набрал Марка. Разговор был коротким и резким. Сашка быстро обрисовал ситуацию, и, судя по его изменившемуся лицу, Марк на том конце провода выдал жесткую инструкцию. Сбросив вызов, Сашка помрачнел: — Марк сказал — он ничего не отправлял. По его каналам отправка вообще нигде не бьется. Он приказал коробку запереть в погребе и не трогать, пока он сам не приедет и лично всё не проверит. Он будет через два дня.
— Через два дня? — у меня внутри всё перевернулось от глухой, упрямой обиды. — Саш, это мне! Там написано моё имя! — Даш, пойми, я головой за тебя отвечаю, — Сашка виновато, но твердо вздохнул, подхватил коробку и унес её в дальний угол сеней, заперев на замок тяжелую дощатую дверь погреба.
Два дня превратились в сплошную, изматывающую пытку. Мой внутренний покой снова дал трещину, но теперь это было дикое, упрямое предвкушение. Марк приехал, как и обещал, на вторую ночь. Он вошел в избу злой, взмыленный, с потемневшим от бессонницы лицом. Сашка тут же достал коробку из погреба и поставил на кухонный стол под лампу.