— Почему тебе было мало нас? Мамы? Меня? Миши? — голос ее креп, в нем нарастала дрожь долго сдерживаемой боли. — Мы же были семьей! А ты… ты все сломал! Ради чего? Ради какой-то… чужой женщины!
— Катя, я… — попытался он что-то сказать, но она его перебила, ее прорвало.
— Ты знаешь, что я чувствовала, когда бабушка говорила, что мама во всем виновата? А я верила! Я думала, мама нас бросила! А это ты! Ты нас бросил! Ты обманывал нас, был с ней, а нам говорил, что на работе! Ты лжец!
Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и беспощадное. Лиза сжала руки, чувствуя, как каждое слово дочери отзывается эхом в ее собственном сердце. Она видела, как Борис бледнеет, как он бессильно сжимает кулаки.
— И этот ребенок… — Катя уже рыдала, но говорила сквозь слезы, выплескивая наружу всю накопленную горечь. — Я думала… я думала, ты заведешь новую семью и совсем про нас забудешь! Что мы тебе не нужны! Ты даже Мише симку заблокировал! Своего сына! Как можно так поступать?!
Борис сидел, опустив голову. Плечи его ссутулились. Он не пытался возражать, не искал оправданий. Он просто слушал. И принимал.
— Ты имеешь право злиться на меня, — наконец проговорил он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Он поднял на нее взгляд, и Лиза увидела в его глазах raw, неприкрытую боль. — Ты имеешь полное право. Все, что ты сказала… это правда. Я вел себя как лжец. И как предатель. И… — он сглотнул, — и как трус. Я заслужил твой гнев. И твое недоверие.
Катя, рыдая, смотрела на него, и, казалось, не верила своим ушам. Она ждала оправданий, гнева, отрицания. А он… соглашался с ней.
— Мне бесконечно жаль, что я причинил тебе такую боль, дочка, — продолжил он, и слово «дочка» прозвучало так пронзительно, что у Лизы навернулись слезы. — Я не могу ничего исправить. Я не могу стереть то, что сделал. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда, слышишь, никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя ненужной. Ты и Миша — самое важное, что было и есть в моей жизни. Я просто… я был слепым идиотом, который не понимал, что имеет, пока не потерял все.
Он говорил просто, без пафоса, и от этого его слова звучали только искреннее.
Катя перестала рыдать. Она сидела, смотрела на отца, и по ее лицу текли слезы, но теперь это были не только слезы гнева, но и облегчения. Ее боль, наконец, была не просто выкрикнута, она была признана и принята тем, кто ее причинил.
— Я… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебе доверять, — прошептала она, вытирая лицо рукавом.
— Я знаю, — кивнул Борис. Его глаза тоже блестели. — И я не прошу тебя об этом сейчас. Я просто хочу… заслужить шанс. Не на прощение. На возможность быть рядом. Иногда. И помогать тебе. Как отец.