Окунев шагнул было вперёд, хотел сказать что-то резкое — я приметил, как заиграл у него желвак под скулой, — но Вельяминов мягко поднял ладонь в палевой перчатке, не дав ему слова.
— Подполковник, голубчик, не горячитесь. Вам это не к лицу и не на пользу. — Тут он улыбнулся по-настоящему, одними глазами, холодно и довольно, и улыбка эта предназначалась уже одному Окуневу, не мне. — Мы ведь с вами, кажется, давно усвоили, как делаются дела. Вы своё пишете, я своё. Только моё ложится сверху. И всегда будет ложиться сверху, покуда мы оба на службе. Это, знаете ли, не злоба. Это порядок.
Порядок. Я запомнил слово.
Он надел фуражку, кивнул нам обоим — снисходительно, как кивают швейцару у подъезда, — и пошёл к двери, унося с собою запах хорошего одеколона и ту ровную, ничем не прошибаемую уверенность человека, за которым стоят чин, связи, родня и вся громада канцелярии. У самой двери приостановился, обернулся вполоборота.
— Да, прапорщик. Чтоб не было меж нами недоразумений. На хутор ходили вы, этого я не отрицаю. А штаб определил цель и придал вашему частному успеху значение для всей дивизии. Каждый исполнил свою часть работы. Вы и впредь воюйте так же доблестно, а мы уж постараемся придать вашим успехам надлежащий смысл.
И вышел, не дожидаясь ответа, — будто ответа тут и быть не могло.
Своих я застал у скупого костра. Огонь горел низко, на сырых сучьях, больше чадил, чем грел; над углями висел закопчённый котелок, и в нём что-то лениво булькало — кашица с салом, — и пахло дымом, мокрой шинелью да подгорелым пшеном. Сорока, завидя меня, поднял голову, поглядел внимательно — старый солдат всякое начальство по лицу читает — и расспрашивать не стал, только подвинулся на бревне, дав мне место. Я сел, протянул к огню озябшие, негнущиеся руки, и от мокрых рукавов сразу пошёл пар. Спросить он не спросил, а понял.
— Что, вашбродие, — подал всё ж голос Сорока, набивая трубку, — наверху-то нас, поди, чествуют за хутор? Языка такого жирного приволокли.
— Чествуют, Лукич, — сказал я. — Да всё больше штаб себя самого. Нам с тобой досталось — «при содействии».
Сорока крякнул в усы, раскурил трубку, пыхнул дымком и поглядел в огонь философски, как глядел он на всё, что выше его понимания и власти.
— А-а, — протянул он. — Бывает. Я под Мукденом тоже раз сопку взял — вдесятером, ночью, по-тихому. А в приказе вышло — взял её, вишь, господин подполковник Зубатов, который в ту ночь от нас за три версты в фанзе спал да чаи гонял. Сопка наша, а Анну ему на шею. Так оно, вашбродие, искони и ведётся: кто лезет — тому шишки, кто пишет — тому шашки. Не нами заведено, не нам и менять.