— Да я тебе верю, прапорщик. И тебе, Окунев, верю. Что я, не понимаю, как такие дела делаются? Шесть человек ночью на укреплённый хутор — это не штаб выдумал, штаб такого сроду не выдумает, штаб горазд после подшить да росчерком увенчать. — Он постучал толстым пальцем по реляции. — Да только что я могу-то? Бумага не моя. Она дивизионная, спущена сверху, за подписями. Я под ней — никто, мелкая сошка. Велено мне принять к сведению да наградные по ней расписать. Я и расписываю. Хочешь, твоё «содействие» подчеркну покрасивше, отдельной строкой выведу? Изволь, подчеркну. А переписать дело — это не моя власть, братец. Это вон чья. — Он мотнул головой куда-то вбок, в сторону большой комнаты, и я понял, чья.
И верно. Когда мы вышли от полковника, в большой штабной комнате, у того же окна, спиной к серому свету, стоял он. Стягивал с руки палевую лайковую перчатку — неспешно, палец за пальцем, — будто и не было меж нами никакого дела, никакой украденной ночи, будто вчера только мирно расстались.
— А-а, — сказал Вельяминов, оборачиваясь, и углы рта его поползли вверх. — Наши герои. Подполковник. Прапорщик. Какими судьбами в наших краях? Хотя что я спрашиваю — догадываюсь. Реляция?
— Реляция, Аркадий Павлович, — сказал Окунев ровно, и я по голосу его слышал, чего ему стоила эта ровность. — Реляция, и неладная. Дело прапорщик сделал, а в бумаге его нет.
— Как это нет? — Вельяминов огорчился; гладко, искусно, одними бровями. Договорил перчатку, разгладил её на ладони. — Есть прапорщик. Я самолично следил, чтоб был. «При содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева» — извольте, чёрным по белому. Имя названо. Чин назван. Чего ж вам ещё надобно?
— Дело назвать, — сказал я. — Не содействие. Дело.
Он обратил ко мне лицо — спокойное, чисто выбритое, гладкое, как и его перчатки, — и поглядел с тем выражением, какое приберегают для не вовремя заговорившей мебели.
— Дело, — повторил он, словно пробуя слово на язык, и оно ему не пришлось по вкусу. — Прапорщик, вы человек храбрый, я наслышан, и оттого простителен вам этот… запал. Но вы человек невоенный по складу, прапорщик запаса, вчерашний студент, и многого попросту не разумеете. — Он прошёлся вдоль окна, неторопливо, заложив руки с перчаткой за спину. — Война, видите ли, не там делается, где стреляют. Там она только… осуществляется. А делается она вот тут.
Он повёл перчаткой вокруг — на стопки папок, на разостланную карту, на стрекочущую за перегородкой машинку — и обвёл этот тёплый бумажный мир ленивым, хозяйским движением, будто всё тут было его законной вотчиной.