То есть имя моё там стояло. Раз. Мельком. В самом низу, в перечне отличившихся младших чинов части, безликой проходной строчкой: «…при содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева…» При содействии. Будто я при чём-то состоял, кому-то пособлял, был на подхвате, поднеси-подай. А самое дело — замысел, расчёт, ночной поиск, тихое просачивание врозь, удар гранатой по пулемёту, взятие языка — всё это в бумаге шло не от меня. Оно шло, если верить бумаге, из штаба. «По разработанному в штабе плану…» «Согласно указаниям штаба о поиске…» «Под общим руководством…» И венчала всё подпись — внизу, наискось, твёрдым, привычным к подписям росчерком.
Чужая рука. Я её уже видел однажды, эту руку. Тогда она написала одно слово и убралась. А тут расписалась с размахом, под целой реляцией, и присвоила себе моё ночное дело так, как присваивают чужую лошадь, — спокойно, по-хозяйски, среди бела дня, при свидетелях, и хоть бы бровь дрогнула.
Капитан Вельяминов. Внизу, под генеральскими подписями, стояла мелкая служебная отметка: «Составил капитан Вельяминов». Не он подписывал реляцию — её увенчивали росчерки повыше, генеральские, — да строил бумагу он, его рука её собирала, его перо вело. Это видать было по самому складу: гладко, обтекаемо, ни сучка, ни задоринки. Так в той, прежней моей жизни писали отчёты, в которых чужую работу аккуратно перекладывали на своё имя, — я этот почерк знал до оскомины, только там он крал должности да премии, бумажные, выдуманные, а тут крал ночь и кровь.
Я положил лист на стол. Костяшки на правой руке сами собой потёрлись одна о другую — привычка, от которой не отучишься. Внутри подымалась глухая, бессильная злость, та самая, что я изведал когда-то у Загорского, — но теперь она была злее, потому что теперь было что отнимать. Тогда отнимали бумажного Георгия за прусское дело, давнее, чужими руками сделанное наполовину. А нынче отнимали моё, здешнее, своими руками взятое, у меня на глазах выношенное; я ещё помнил студёную воду брода на коже да сорванный крик у погреба. Это было не отнять, это было своё до косточки, — а гляди-ка, отняли. Росчерком пера. В тёплой комнате.
— Видишь, как оно, — негромко сказал Окунев. Он сидел напротив, постукивая дужкой пенсне о край стола, и в негромком этом голосе проступала та самая тихая, медленная злость, что и во мне. — «При содействии». Команда твоя, вишь, «содействовала». А дело — штабное. План — штабной. Руководство — штабное. Чисто сработано, ничего не скажешь. Не нам чета.
— Сведения добыл мой обер-лейтенант, — сказал я и сам услыхал, что голос держу ровно, а он ровно держаться не хочет. — На хутор вошли мои шестеро. Офицера и телефон вынесли мы. Пулемёт снял мой человек. Штаб указал цель, а план поиска разрабатывал я. И взяли мы — ночью, без единого убитого.— Знаю, прапорщик. — Окунев поднял на меня глаза, медленно. — Я-то знаю. Я тебя посылал, я язык твой допрашивал, я и бумагу свою писал — с твоим именем, как обещался. Поверх дела, по чести, как было. Вот она, моя-то. — Он выдвинул из-под казённого листа другой, поплоше, серый, помятый, исписанный его собственной нетвёрдой рукой. — Только моя пошла снизу, а ихняя — сверху. И моя где-то там легла под ихнюю. Как сухарь под жёрнов. Перемололи — и выдали вот это.