Своих я нашёл там же, в риге, куда привёл их под утро. Спать ещё не легли — отходили после дела, как отходят все после такого: кто молча сидел, уставясь в одну точку, кто, наоборот, не мог унять языка, пересказывал вновь и вновь, как оно было, и сам себе дивился. Сорока возился у наладившегося было костерка, грел котелок. Бородач уже спал, привалясь к стене, и нож его, протёртый досуха, лежал у него на коленях. Сибиряк сидел поодаль, как всегда отдельно, чистил винтовку, и лицо у него было такое же ровное, спокойное, нездешнее, как и всегда, — будто и не он давеча снял в темноте двоих. Я оглядел их и не сказал им красивых слов — не умею я красиво, да и не к чему. Сказал только:
— Молодцы. Все. Спать. Раненого свезут, к вечеру навестим.
И этого им было довольно. Они и сами знали, что молодцы, — без меня знали; а похвала моя, скупая, в одно слово, для них стоила больше всякой речи, потому что хвалил я их не часто.
Раненого моего, того потише, я сам проводил до подводы, что повезла его в тыл. Глядел, как укладывают его на солому, и подумал мельком — а ведь, поди, к Вере и повезут, в её лазарет. Она и перевяжет. Не о том теперь, осадил я себя. Поправил ему скатку под голову, чтоб не свалилась на ходу, и хлопнул возницу по плечу: трогай.
«Чужая подпись»
Бумага наверх идёт долго, а возвращается скоро — и редко той стороной, какой её посылали туда.
Прошло дней пять после ночного дела на хуторе, и я о своей тогдашней тревоге за бумагу думать почти перестал — забот хватало и без неё. Раненого охотника свезли в тыл, в лазарет, и весточка оттуда пришла добрая: кость цела, рука срастётся. Заодно пришла короткая записка от Веры Андреевны о Кошкине. В строй его через обещанные две недели не вернули: рана загноилась, поднялась горячка, и мальчишку отправили дальше в тыл, в этапный лазарет. Жизни, писала она, пока опасности нет, но рукой скоро не заработает. Я перечёл записку дважды и убрал за пазуху. Обещанные две недели оказались не сроком, а надеждой. Команда тем часом отъедалась, отсыпалась, зализывала своё, а я гонял зелёных дальше, без послаблений, потому что наука солдатская — она ведь как точильный камень: дашь лезвию полежать неделю — оно и село. Дни стояли серые, мокрые, без просвета; распутица держала фронт за горло, и всё наше великое наступление, о котором так бодро писали в реляциях, сводилось теперь к тому, что мы по колено в жидкой глине перетаскивали с места на место пушки да обозы и сами не разумели толком, вперёд это движемся или вбок, а то и вовсе стоим, увязнув. Австриец на той стороне притих, копил силы; мы на этой — копили грязь.