Пленный, отогревшись в тепле да поняв, что бить его не станут, отвечал охотно, без запирательства, — для него война кончилась, и таиться ему было незачем, разве что по привычке. Толмач, полковой писарь из обрусевших немцев, едва поспевал переводить. Окунев слушал, кивал, иной раз переспрашивал, мерил по карте циркулем, делал пометки — и лицо его, обыкновенно усталое, обрюзглое, делалось всё живее, всё цепче, как у охотника, что напал на свежий, жирный след.
— Прапорщик, — сказал он мне, когда вышли мы на минуту из хаты на серый рассветный двор, и потёр заскорузлой ладонью шею. — Ты понимаешь ли, что приволок? Это ж не язык. Это клад. Тут штабу работы на неделю — всю ихнюю позицию через него прочесть можно. — Он поглядел на меня в упор, без обычной своей хрипотцы, серьёзно. — Шестью людьми. Ночью. Без потерь, считай. На хутор ходили — а его в дивизии полком брать собирались, и то с кровью.
Я молчал. Я и сам ещё толком не остыл, не отошёл от той скользкой минуты у хаты, и радости в себе не находил, гнал её прочь — рано радоваться. Помнил тот сорванный крик у погреба, ту секунду, когда всё чуть не полетело к чёрту. Дело сделали чисто — да сделали на волоске. Кабы пулемёт у них успел заговорить хоть на счёт «раз» — лежать бы нам всем на том холме.
— Раненый у меня, ваше высокоблагородие, — проговорил я вместо ответа. — В плечо. В лазарет бы.
— Свезут, свезут твоего раненого. — Окунев пожевал губами, и взгляд его опять стал служилый, цепкий. — А я о другом. Я о том, прапорщик, что так у нас на фронте не воюют. Грудью воюют, числом, на «ура». А ты вон — горсткой, ночью, тихо, ножом да гранатой, где умом, где сноровкой. И берёшь то, что иным полком не возьмёшь.
Он помолчал, постукивая костяшкой по дверному косяку.
— Об этом деле я бумагу напишу. Наверх. С именем — с твоим именем, прапорщик, как полагается, не как у нас иной раз водится. Пускай в штабе почитают, что значит брать головой, а не одной грудью. Это не каждый день к ним язык такой жирный с неба падает. — Он сухо дёрнул углом рта в прокуренную бороду. — Глядишь, и почешутся наконец. И про твоё представление вспомнят, что под сукном лежит.
Я козырнул, ровно, по форме:
— Рад стараться, ваше высокоблагородие. Только людей моих в бумаге не забудьте. Без них бы я и хаты той не увидал.
— Не забуду. — Окунев глянул на меня из-под усталых век, и что-то в его обрюзглом лице дрогнуло, потеплело на миг. — Ступай, прапорщик. Раненого пристрой да команду накорми. Заслужили.
И я пошёл к своим — мокрый, продрогший до костей, не спавший ночь, — а в спину мне ложился стылый октябрьский рассвет, и где-то на том берегу, на оставленном нами холме, чёрным дымком всё ещё курился раскуроченный гранатой погреб. Дело было сделано. Команда моя сегодня ночью доказала, что она не блажь прапорщикова, не игра в индейцев, а сила. Малая, тихая, ночная сила, что берёт умом, где другие берут кровью.