— Не дёргайся! — крикнул я офицеру по-русски, наставив наган, и он понял без перевода — застыл, поднял руки, выронил портупею.
Бородач вломился следом, навалился на телефониста, отшвырнул от аппарата. Снаружи захлопали выстрелы — беспорядочно, врозь, в темноту, наугад. Австрийцы палили на звук, в ночь, сами не видя куда. Кто-то заорал, кто-то побежал. В погребе горело.
— Провод! Режь провод! — кричал я бородачу. Тот выхватил нож, полоснул шнур у самого аппарата, рванул, смотал. Аппарат — под мышку. Офицера — за шиворот, к двери.
Вспышка слева ткнула в глаза. Гарь забила горло. Кто-то рычал чужое, кто-то — наше, рубленое, на один слог. Минута — а как час.
— Отходим! — гаркнул я. — Все назад! К броду!
Назад уходили уже с боем, под пули, в полный мах.
Языка — офицера — Сорока с бородачом волокли в две руки, согнув в три погибели, чтоб не подстрелили своего же подранка. Телефон болтался у бородача под мышкой. Сибиряк прикрывал отход, бил с колена — один выстрел, выждет, другой; он и в спешке пулю зря не тратил. Австрийцы опамятовались, поняли, что чужих горстка, и кинулись было вдогон по склону — десятка полтора, с криком, с пальбой.
Я повёл своих не напрямик, а вправо, в ту самую ложбину, что ещё с вечера назначил для отхода, — туда, где за одинокой вербой над бродом начинался сектор Зотова. Покуда не минуем вербу, он стрелять не станет: я ему то наказал накрепко. Я полз последним, считал перебегающих мимо своих и придерживал в себе руку — не махнуть раньше срока. Вот волокут языка. Вот телефон. Вот раненый, на своих ногах. Вот сибиряк, отстреливаясь. Последний перевалил за вербу — и через миг с того берега ударил Зотов: он сам следил за условной чертой и понял, что сектор очистился.
И вот тут он заговорил.
С нашего берега, из кустов у брода, длинно, хлёстко, через всю речку ударил «максим» — раз, другой, перечеркнул склон огненным веером. И ещё раз. Погоня запнулась, рассыпалась, залегла, прижатая к земле, — кому охота лезть на пулемёт в потёмках, за чужими, что и так уж ушли. Под этот хлёсткий, надсадный, родной до слёз пулемётный лай мы и скатились к воде, и кинулись в студёную речку вброд, таща языка, телефон и одного своего — того потише, что у погреба, — раненого в плечо навылет, но живого, на своих ногах, и слава Богу, что на своих.
На нашем берегу, в кустах у Зотова, отдышались. Пересчитались. Все шестеро вернулись, все были живы. Один с дыркой в плече, бледный, зубами лязгает от студёной воды и от боли, — но живой, и кость цела, и до лазарета довезём. Языка взяли. Телефон взяли. Провод оборвали. Пулемёт у них в погребе раскурочили гранатой.