Я лежал и глядел на чёрный горб холма, на редкие искры костра в торце риги, на тусклый огонёк в окошке хаты, где сидел мой будущий язык и не знал ещё, что война его нынче кончается. И прикидывал так и эдак, и всё сходилось на одном: вся затея держится на первой минуте. На том, успеем ли мы снять часовых и заткнуть пулемёт, покуда они не очнулись. Успеем — наше дело. Не успеем — ляжем. Тонко, на волоске, как всегда у нас в этом ремесле.
Я подозвал своих поближе и разложил дело шёпотом, на пальцах, в темноте. Сибиряк снимает обходящего часового — он один шастает, его и не хватятся скоро. Двое потише ползут к погребу: того, что у пулемёта, — ножом, без шуму; коли не выйдет ножом, коли поднимется тревога — тогда уж граната в самый погреб, в дверной проём, и будь что будет. Я с Сорокой и бородачом — на хату: офицера и телефон. Из тех трёх десятков, что Окунев выбил у сапёров, после первого фольварка осталось всего две неизрасходованных; в ход пускать их лишь тогда, когда тихо уже не выйдет. Сигнал к началу — крик ночной птицы, тот самый, которому Сорока молодых натаскивал.
— С Богом, — выдохнул я. — Поползли.
Поползли.
Темнота. Морось. Стук сердца в висках. Я полз к хате, к чёрному её окошку, локтями вперёд, носом в холодную глину, и весь обратился в слух. Где-то справа, у плетня, чуть слышно хрустнуло — раз — и стихло. Сибиряк снял обходящего. Чисто.
У хаты часовой переминался зевал и ёжился от сырости. Я замер шагах в трёх, в тени плетня, прижался к земле. Сорока обтекал хату слева, бородач — справа. Ждали птицу.
И тут не заладилось — как всегда, как всюду на войне, в самый скверный миг.
У пулемётного погреба что-то пошло вкривь. Не знаю, что: то ли тот, что у пулемёта, не спал, то ли мой неловко сунулся в темноте. Только донёсся оттуда вскрик — короткий, захлёбнувшийся, оборванный — и сразу за ним возня, глухой удар, и чей-то хриплый, отчаянный голос рванул на весь холм по-немецки: «Тревога! Русские!»
Всё. Тихо больше не выйдет.
— Бей! — рявкнул я, уже не таясь, и сам метнулся к окошку.
Тело пошло прежде головы. Ноги несли, руки делали — а я будто глядел на это сбоку, чуть отстав от себя.
Граната ахнула в погребе — глухо, нутряным толчком, землю тряхнуло под локтями. Пулемёт так и не заговорил. Захлебнулся, не родившись, — мои успели первыми. Часовой у хаты вскинул винтовку, обернулся на меня — да Сорока был уже за спиной у него, и тот осел беззвучно. Я ударил плечом в дверь. Дверь поддалась. В хате — чад, керосин, перевёрнутый стол, и при свечном огарке мечется человек в исподнем, хватая с лавки портупею. Офицер. За ним, в углу, телефонист трясущимися руками рвёт что-то на аппарате.