Зотова с его пулемётом оставил при наших передовых, в кустах у брода: придётся отходить с шумом, под огнём — будет кому прикрыть нас длинной очередью да остудить тех, кто кинется в погоню. Прошку опять не взял. Он опять надулся, опять смолчал — но я был твёрд: подрастёт. Зато при Зотове вторым номером поставил, ленту подавать, — пусть хоть с краю, хоть с того берега поглядит на настоящее дело.
С передовыми сговорился загодя, по-хозяйски, не оставив на авось: куда выйдем, где назад полезем, отзыв и пропуск каждому в зубы вбил накрепко, чтоб свои же впотьмах по нам не ударили, приняв за чужих. Зотову отдельно показал ту ложбину, по которой станем уходить, и одинокую вербу над бродом: прежде той вербы огня не открывать ни за что, хоть бы небо горело, — за нею мы, перед нею ещё неведомо кто.
Зотов задержал меня у пулемёта и кивнул на Прошку.
— Условие ваше исполнил, вашбродие. Замок в темноте разбирает и собирает без ошибки. Трижды проверял.
Я велел Прошке сесть спиной к костру, закрыл ему глаза своей перчаткой и подал замок. Мальчишка сперва задрожал от старания, потом руки пошли ровно: нащупал, разобрал, разложил по порядку, собрал обратно и подал мне.
— Слово я помню, — сказал я. — Нынче идёшь с Зотовым к броду и работаешь при максиме по-настоящему: от тебя теперь наш отход зависит. А про охотников, как уговорено, потолкуем после первого боя.
Он вытянулся так, будто ему не второй номер дали, а Георгия на грудь повесили.
Перед выходом собрал я своих пятерых в риге, при огарке, и ещё раз прошёл с ними всё дело — без карты, на земляном полу, разложив прутики да камешки: вот речка, вот холм, вот хата, вот погреб. Кто куда, кто за кем, кто что делает. Заставил каждого повторить свой урок вслух — не для того, чтоб они не знали, а для того, чтоб знали накрепко, без запинки, чтоб ночью, в потёмках, в горячке руки сами помнили, куда им. Зотов проверил максим, ленты, воду в кожухе; бородач точил нож на бруске, неспешно, со вкусом, пробуя пальцем лезвие; сибиряк обвязал тряпицами всё, что могло звякнуть, — котелок, пряжку, штык. Сорока сидел в сторонке, посасывал пустую трубку — курить перед делом не велел я никому — и приговаривал вполголоса молодым то, чего не вычитаешь ни в каком уставе: как дышать, чтоб не сбиться, как ставить ногу в темноте, чтоб не хрустнуть, как лежать, чтоб не дрогнуть, когда совсем рядом пройдёт чужой и не заметит.
Я оглядел их всех — продымлённых, обстрелянных, верных, своих до последней косточки, — и впервые за всё это время мучений сделалось у меня на душе не страшно, а ясно. Вот они. Вот команда. Та самая, ради которой и затевалось. Сейчас и поглядим.