— Вот тебе и тихо, — сказал Окунев и постучал чубуком трубки по карте. — Пощупай его ночью. Возьмёшь языка из тамошних — да чтоб не солдата простого, а кого посправнее, при чине, при сведениях, — цены тебе не будет. А пуще того — телефон. Провод режь, аппарат тащи сюда. Понял?
Я понял и склонился над картой. Хутор был помечен карандашным крестиком на холме, над излучиной; от него тонкой нитью к нашим тянулась речка, а за нею — австрийская сторона, белое неисхоженное поле. Окунев водил по карте сухим пальцем, показывая, где у них передовые, где брод поглубже, где помельче, где на нашей стороне можно укрыть отход. Я слушал и прикидывал своё. Где залечь. Откуда подойти, чтоб ветер дул на тебя, а не от тебя. Где поставить пулемёт на случай беды.
— А пулемёт ихний, — спросил я, — где у них стоит, не дознались?
В каменном погребе, сказывают перебежчики, в торце. На брод глядит. — Окунев тяжело оперся обеими руками на стол. — Вот он-то мне всю обедню и портит. Сунешься открыто — он тебя на броде, как утей на пруду, и положит. Оттого и тихо тебе велю. Тихо подойти надо до самой хаты: загремит раньше, чем возьмёшь офицера, — считай, дело пропало. А как взял своё — телефон, бумаги, языка, — уходи хоть с громом. Держать хутор не надо, нам не он нужен, а то, что при нём.
— Понял, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Дозвольте по-своему. Народу мало возьму, зато верного.
— Бери. Тебе и отвечать. — Он надел пенсне обратно, и стёкла тускло блеснули в свете лампы. — Только уговор, прапорщик: людей мне не клади зря. Сведения — сведениями, а живой охотник дороже всякой бумаги. Сберёг — молодец вдвойне. — Он помолчал и прибавил, уже мягче, по-стариковски: — Я ведь, прапорщик, отчего тебя посылаю, а не роту в лоб гоню? Оттого, что верю: ты людей назад приведёшь. Гляди же, не обмани.
Я вышел от него в стылую октябрьскую темноту и шёл к своим, и думал не о холме, не о пулемёте, не о телефоне даже — а о том, ради чего всё это и затевалось. Я ведь не зря гнул команду в три погибели, не зря выпрашивал у полка холостые патроны да валял мужиков в грязи. Я её на это самое дело и растил. Сколачивал я охотничью команду затем, чтобы делать малой кровью то, что иначе стоит реки крови. Вот оно и пришло, то самое дело. Первое настоящее. И никто мне теперь не скажет наперёд, выдержит ли моя выдумка чужой пулемёт в потёмках или рассыплется при первом крике, — это решит ночь, не я. Своих я в ту ночь поведу шестерых. Сколько приведу назад — про то знать не дано.
В ночь мы вышли вшестером — я взял Сороку, сибиряка, бородача и двоих из натасканных, потише да понадёжнее.