Его плащ взметнулся вверх, расширяясь, превращаясь в гигантские крылья из чистого, поглощающего свет мрака. Воздух в кабинете заискрил от чудовищного напряжения магии.
Мортимер вытянул правую руку в сторону. Из пустоты, из самой ткани мироздания, с оглушительным треском материализовалось оружие. Брутальная коса, с древком выкованным из костей давно забытых богов, лезвие сияло ослепительным, невыносимым светом погибели — светом звезд, падающих в черную дыру.
— Тварь из нижних пределов, — голос жнеца вибрировал на частотах, разрушающих материю. Кабинет трясло, с потолка рушились куски камня. — Ты посмела осквернить мой порог. Ты посмела поднять взгляд на то, что находится под моей защитой. Твое существование будет стерто из ткани реальности! Имя твое обратится в пепел, а боль твоя будет длиться вечность!
Цветовая депривация — страшная вещь. Любой психиатр скажет вам, что длительное пребывание в монохромной среде ведет к апатии, снижению когнитивных функций и навязчивым мыслям.
Соня, просидев в Высшей Канцелярии неизвестное количество времени, начала физически ощущать нехватку цвета. Да, у неё были её спасительные неоновые стикеры, которые теперь яркими гирляндами украшали ясеневую этажерку. Да, у неё был её синий хирургический костюм, торчащий из-под обрезанной мантии.
Но вокруг всё равно простиралось бесконечное, удушающее царство серого, черного и серебряного. Базальт, обсидиан, туман, пепел и звездный свет. Даже адская гончая Пушок, как его окрестила Соня, состоял исключительно из чернильного мрака и багровых сполохов. К слову, Пушок сейчас мирно храпел под этажеркой, периодически дергая во сне когтистой лапой — видимо, гонялся по астральным лугам за чьей-то проклятой душой.
Соня сидела за своим столом, подперев щеку кулаком, и смотрела в никуда. Глаза болели от чтения тысячелетних рун. Внезапно ей до одури, до спазма в желудке захотелось увидеть зеленый цвет. Не кислотно-зеленый маркер для бумаг, а настоящий, живой, биологический зеленый. Цвет хлорофилла, цвет жизни.
«Если я смогла материализовать термокружку и пластиковый стакан для ручек, значит, я могу материализовать и что-то органическое», — подумала она. В конце концов, в Междумирье материя была лишь производной от силы воли и памяти.
Соня закрыла глаза. Она вспомнила подоконник в своей комнате в общежитии. Там, среди стопок учебников по анатомии и пустых банок из-под энергетиков, жил Иннокентий. Иннокентий был эхинокактусом. Он пережил три переезда, два падения с пятого этажа (спасибо пьяному соседу), месячную засуху во время зимней сессии и даже попытку кота использовать его как когтеточку. Иннокентий был не просто растением, он был символом выживания.