К концу первой недели пребывания Сони в Междумирье, Высшая Канцелярия преобразилась.
Из мрачного, готического оплота вечной скорби она медленно, но верно мутировала во что-то, пугающе напоминающее регистратуру районной поликлиники, только с более высокими потолками и без ворчливых бабок в очереди.
По требованию Сони, переданному через ошарашенных стражей, в кабинете действительно появилась этажерка. Души плотников, видимо, обрадованные тем, что им поручили хоть какую-то работу вместо бесконечного ожидания суда, расстарались на славу. Этажерка была вырезана из светлого ясеня, пахла свежей стружкой и совершенно возмутительно диссонировала с базальтовыми стенами и обсидиановым столом жнеца.
Теперь «зеленая», «желтая» и «красная» зоны были аккуратно расфасованы по полочкам. Мортимер, к своему собственному, глубоко скрытому ужасу, обнаружил, что эта система экономит ему примерно три столетия работы в неделю. Ему больше не нужно было тратить энергию на сканирование мелких грехов — он просто брал дела с неоновыми маркерами, которые Соня бесстрашно лепила на древние сургучные печати, и выносил вердикты с пулеметной скоростью.
Между ними установился странный, молчаливый симбиоз. Владыка Смерти работал, Соня сортировала, периодически громко комментируя диагнозы, сёрбала чай и шуршала страницами. И хотя Мортимер всё еще морщился от звука закрывающегося клапана термокружки, он больше не пытался заморозить практикантку насмерть.
Казалось, рутина окончательно победила хтонический пафос.
До того самого момента, пока реальность подземного мира не решила напомнить о себе.
Это началось с вибрации.
Соня как раз заносила кислотно-желтый стикер над делом какого-то средневекового алхимика, который случайно отравил половину деревни, пытаясь создать философский камень, когда тяжелый каменный пол под её ногами мелко, противно задрожал.
Мортимер мгновенно прекратил писать. Его перо из звездного света замерло в миллиметре от пергамента. Владыка Смерти медленно поднял голову. Выражение легкой, аристократической скуки на его лице сменилось абсолютной, пугающей сосредоточенностью хищника, почуявшего чужака на своей территории.
— Эй, начальник, — Соня посмотрела на потолок, с которого посыпалась многовековая пыль. — У вас тут что, метро прокладывают? Или это сейсмическая активность?
Вибрация переросла в гул. Этот звук не имел ничего общего со скрипом древних механизмов или стонами грешников. Это был низкий, утробный рык, от которого внутренности скручивались в тугой, болезненный узел. Рык поднимался откуда-то снизу, из тех слоев мироздания, о которых не писали даже в самых темных гримуарах.