В голове возник образ. Не его холодная маска презрения из зала, а нечто иное. Тепло его рук. Запах мороза и стали. Тяжёлый, властный взгляд, который раньше казался любовью, а теперь… теперь он звал.
Моё тело вспомнило каждое его прикосновение. Кожа горела там, где он касался меня утром. Мне захотелось, чтобы он был здесь. Прямо сейчас. Чтобы он обнял меня, прижал к себе, заглушил эту боль своим жаром. Чтобы его голос, такой жестокий час назад, прошептал мне что-то нежное. Я хотела его. Так сильно, что словами не передать…
— Какая же я дура… — всхлипнула я, сползая по стеклу на пол. — Какая жалкая, слабая дура.
Слёзы лились ручьём, размывая отражение в окне. Я смотрела на своё горящее запястье, где золотой узор пульсировал в такт бешеному стуку сердца.
Почему я не показала её?
Мысль эта жгла сильнее самой метки.
Если бы я крикнула тогда. Если бы я задрала рукав и показала всем этот проклятый знак… Всё было бы иначе.
Свадьба бы состоялась. Гости бы ахнули и замолчали. Отец бы улыбнулся сквозь слёзы облегчения. А я… Я была бы в его объятиях. Не униженной, не брошенной, а желанной. Истинной.
Метка требовала единства. Она кричала каждой клеткой моего существа: «Он твой. Иди к нему. Отдайся ему. Он — твоя судьба!».
Я кусала губу до крови, пытаясь унять дрожь в теле.
Но он назвал меня игрушкой. Сказал, что я — второй сорт. Он не любил меня. Он просто играл со мной!
Физическое желание сталкивалось с ледяным комом унижения, разрывая меня на части. Мне хотелось выть от этой невозможности. Хотелось позвать его, и одновременно хотелось убить его, лишь бы прекратилась эта пытка.
— Я ненавижу тебя, — прошипела я в пустоту комнаты, сжимая руку так, что ногти впивались в светящуюся кожу, пытаясь заглушить боль новой болью. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня хотеть тебя после всего, что ты сделал!
Метка ответила болезненным толчком, словно смеясь надо мной. Её не волновала моя гордость. Она не беспокоилась о моих принципах. Она была древней, голодной магией, которая хотела только одного — соединения. Тел. Душ. Всего и сразу.
Я лежала на холодном полу, свернувшись калачиком, и рыдала, чувствуя, как внутри умирает часть меня, которая ещё надеялась на счастье. Та, что осталась, была твёрдой, холодной и отравленной сознанием того, что моё собственное тело предало меня.
— Ничего, — прошептала я. — Я справлюсь. Я смогу это преодолеть!
Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на щеке мокрый след. В глазах больше не было растерянности. Только горькая, тёмная решимость.