— «…От вас», — записал я на всякий случай.
Николай Иванович повернулся к доске, взял мел и со стуком написал на доске:
«Учитель — воспитатель строителя коммунизма».
Положив мел, он повернулся к нам:
— В селе учитель — центр культуры. В городе — моральный ориентир и старший товарищ! Вам будут доверять самое ценное, что есть у человека — детей.
Отчего-то даже иронизировать не хочется — коммунизм коммунизмом, но спины на глазах выпрямляются, взгляды устремлены к доске.
— Учитель не имеет права на слабость, — принялся ходить Николай Иванович, вглядываясь в наши лица. — На распущенность. На нравственную небрежность. Его слово — это пример. Его поступок — урок.
На задних партах кто-то кашлянул.
— Помните, — остановился он. — Через вас пройдет будущее страны.
Николай Иванович гулко прошелся до кафедры и открыл журнал:
— А теперь давайте познакомимся. Чтобы было интересней — в случайно выбранном порядке. Так… — он провел карандашиком по списку группы. — Сомин!
— Я! — моментально подпрыгнул я.
Посмотрев мне в глаза, Николай Иванович покачал карандашом:
— Учитель должен быть готов к ответу в любую секунду. Садитесь. Чижик!
Пока я садился, вскочила сидящая на два ряда впереди меня Люда:
— Я!
По аудитории прошелестели смешки.
— Садитесь. Яковлев!..
— Это он тебя похвалил или наоборот? — спросил Марат.
— Все сразу, — объяснил я.
Рыжий глубокомысленно покивал и принялся ждать своей очереди, а я не расслаблялся. И не зря — спустя два десятка фамилий снова прозвучало:
— Сомин!
— Я!
— Учитель не должен расслабляться, — под новую серию смешков пропечатал в воздухе Николай Иванович. — Садитесь.
— А теперь? — спросил Марат.
— Сосед Сомина! — указал на него препод.
Смешки.
— Я! — вскочил рыжий.
— Кто — «я»? — вежливо поинтересовался Николай Иванович.
— Сабиров Марат! — нервно ответил сосед.
— Вы уже второй раз за последние десять минут отвлекаете вашего соседа. Прошу вас пересесть сюда, — преподаватель указал на центр первого ряда, и сидевшая там девчушка шуганулась вправо, впечатавшись в свою соседку-якутку.
— Да! Извините! — засуетился Марат, дрожащими руками отправил в свой купленный, полагаю, классе в девятом, портфель учебник, тетрадку и карандаш, сунул в карман крышку перьевой ручки, саму ручку и чернильницу с промокашкой взял руками.
В гнетущей тишине шаги рыжего звучали неловко — жаль товарища.
Первая перемена в середине пары. Десять минут — курильщики стройной колонной повалили на выход. В туалетах — плотный дым, в коридорах под потолком — его пелена. Под пеленой — плотный купол из нескольких сотен голосов. Поморщившись, я, посторонившись, пропустил остатки курильщиков и вернулся обратно в аудиторию. Ребята не курят, но пошли «проветриться», поэтому я сел смотреть в окно. Небо серело, на горизонте появились тучи. Придется помокнуть — мой зонт остался в общаге.