Эго на доску игроки уровня гроссмейстера не кладут, поэтому Михаил Моисеевич взял. Ферзей не стало, и доска как будто выдохнула. Я перевёл коня поближе, он — короля. Несколько ходов мы переставляли фигуры, прощупывая друг друга, а потом я сыграл f5.
Прорыв. Ровно в тот момент, когда его король вышел из угла, а ладьи ещё не успели поладить между собой. Размен пешек, размен слонов, моя ладья ворвалась по линии f, потом по третьей горизонтали — с шахом, и пошла косить. Слон за коня, ладья за пешку — счёт шёл уже не на фигуры, а на пешки, и каждая моя пешка ползла к восьмой горизонтали, как солдат в полный рост.
Ботвинник держался. Его король метался по доске — из угла к центру, из центра обратно. Он пытался остановить мою пешку «h», потом мою пешку «b». Одну остановил, но прошла другая. На шестьдесят четвёртом ходу я поставил ферзя — на одну секунду, потому что он тут же его забрал ладьёй, а я забрал ладью своей. Размен, размен, размен. У меня остались король, ладья, проходная пешка, а его король бегал по доске, пытаясь найти возможность, которой не было.
Гроссмейстер не сдавался, а сделал еще несколько ходов для приличия, в конце концов уперевшись в мой шах ладьей. Не поднимая от доски взгляда, Ботвинник помолчал минут десять, потом снял очки, протер их платком, и поглазел на позицию еще пяток минут. Уверившись, он посмотрел на меня и спокойным, рабочим тоном оценил:
— Феноменально. Как вас зовут, молодой человек?
Испытание пройдено, и мы скорее всего успеем сыграть еще разок — всего два с половиной часа партия заняла.
Следующим утром, первым делом, я позвонил в деревню и попросил телефонистку передать родителям новости.
— Ботвинник. Да, тот самый. Мы с ним две партии вчера сыграли, я выиграл обе. Теперь меня в сборную РСФСР возьмут, поеду в Куйбышев на чемпионат. Если хорошо выступлю — дадут мастера спорта.
— Это очень хорошо, — ответила Валентина Викторовна. — Уверен, Аня от радости плясать будет.
Немного подумав, я не без смущения добавил:
— Передайте ей, пожалуйста, что я безумно скучаю по ним всем. И раньше скучал, а теперь, когда на другом куске страны, в два раза сильнее.
— А у меня сын — раздолбай! — вздохнула Валентина Викторовна. — Все, побежала, а то обед начинается, — бросила трубку.
А если бы у меня еще что-то для передачи было? Эх, деревня — на ушах стоит от моих похождений, и в кои-то веки новые темы для разговора появляются быстрее, чем выветриваются старые.
Уходить рано, и я устроился ждать подальше от окон и от курильщиков соответственно. Толку мало, почти все советские помещения уже не спасти от вечной копоти, но смириться и забить я тоже не могу. Минут через восемь меня позвала телефонистка: