Ещё одно лицо из его круга.
Ещё одна трещина.
Ещё одна.
К концу дня стало ясно: против Ардена поднимаются уже не только свидетели из дома у перевала. Против него встаёт часть его собственного окружения — те, кто слишком долго называл своё молчание службой и вдруг понял, что иного выбора уже нет.
Когда судьи удалились на краткое совещание, зал загудел.
Не громко.
Но напряжённо, как перед грозой.
Селена вышла в боковую галерею, потому что ей срочно нужен был воздух, иначе всё, что она держала в себе весь день, начало бы рваться наружу прямо там, на глазах у всех.
Она почти дошла до окна, когда за спиной раздался знакомый голос:
— Ты всё ещё можешь это остановить.
Арден.
Она обернулась.
Он стоял в полутени колонны без мундира на плечах — видимо, кто-то из служек успел снять с него парадный плащ после заседания. Без своих значков и позы победителя он выглядел не слабее. Опаснее. Ближе к тому человеку, которого она когда-то знала за закрытыми дверями.
— Остановить? — переспросила Селена.
— Суд ещё не закончен. Ты можешь попросить ограничиться лишением должности и закрытием дела по дому. Без крови рода. Без окончательного позора. Без того, чтобы моё имя валяли в грязи перед всеми, кто сам не стоит и половины того, что я сделал для этой империи.
Она смотрела на него молча.
Вот она, развилка.
Публично добить его. Вытащить на свет всё. Дать суду разорвать его имя так, чтобы он остался в памяти не генералом, а чудовищем с северных списков. Или выбрать другое наказание.
Арден шагнул ближе.
— Ты ведь не такая, — сказал он тихо. — Ты всегда любила думать о себе лучше, чем о других. Докажи это хотя бы сейчас.
Селена невольно закрыла глаза на миг.
И почти сразу поняла: нет, он ничего не понял до конца. Даже здесь. Даже после всего. Он всё ещё думал, что милосердие — это его последнее оружие против неё. Что, предложив ей быть «лучше», он снова заставит её спасать не себя, а его.
Она открыла глаза.
— Нет, Арден, — сказала Селена. — Я просто больше не собираюсь быть для тебя удобной.
В его лице впервые за весь день мелькнуло не холодное раздражение. Что-то обнажённое. Почти злое бессилие.
— Ты хочешь смотреть, как меня ломают?
Она сделала шаг к нему.
— Я уже смотрела, как ты ломал других. И знаешь, что самое страшное? Не то, что ты делал это безжалостно. А то, что считал себя вправе остаться при всём своём после.