— Потому что это разумно. Тебе нужно место, где ты сможешь существовать достойно и не создавать неудобств. Дом не в лучшем состоянии, но для женщины с твоими привычками к хозяйству этого должно хватить. Ты всегда так любила заниматься шторами, скатертями, закупками, чужими ужинами. Вот и займёшься.
Вот теперь это было сказано по-настоящему.
Не о контрабанде. Не о бумагах. Не о репутации.
О том, кем они считали её всё это время.
Удобной женщиной для обустройства комнат.
Хозяйкой без права на значение.
Аделина очень аккуратно положила лист обратно на стол.
— Значит, вы решили выдать мне развалину на северном ветру и назвать это щедростью?
— Это больше, чем получает большинство в подобной ситуации, — сказала Матрона.
— В подобной?
— Не заставляй меня уточнять.
— Лучше заставьте его, — Аделина кивнула на Рейнара, — объяснить, почему он смотрит так, будто сам ещё не знает, кого именно сегодня предал.
Матрона резко выпрямилась, но Рейнар поднял руку, останавливая её.
Этот жест она знала. В детстве, рассказывал он, так поднимал ладонь его отец, когда в комнате становилось слишком много лишних слов. Жест власти, к которому привыкают раньше, чем к собственному почерку.
— Достаточно, — сказал Рейнар.
Аделина не отвела глаз.
— Для кого?
Он шагнул к столу. Теперь расстояние между ними наконец сократилось, и от этого стало только хуже. Она чувствовала исходивший от него холод улицы, тонкий запах зимнего воздуха и древесного дыма. Слишком знакомое присутствие. Слишком родное для такого вечера.
— Для нас обоих, — произнёс он тише. — Подпиши бумаги. Утром ты уедешь.
— Почему утром? — спросила она с ледяной ясностью. — Ты же сказал: сегодня.
— Сегодня ты покинешь этот дом. До рассвета тебе приготовят комнаты в восточном флигеле.
— Какая забота.
— Аделина…
— Нет. Теперь слушай ты. Всего один раз. И не перебивай.
Что-то в её лице заставило его замолчать.
Музыка из большого зала доносилась сюда глухо, будто из другого мира. За окнами усилился снег. Секретарь дышал почти неслышно.
— Ты не спросил меня, — сказала Аделина. — Ни разу. Не задал ни одного вопроса. Не пришёл ночью, не закрыл дверь, не сказал: «Объясни». Ты просто собрал бумаги. Позволил своей матери сидеть здесь, как на раздаче зимней милости, и решил, что я подпишу всё, что ты положишь передо мной, потому что мне больше некуда идти.
Рейнар побледнел — совсем немного, но она увидела.
— Дело не в том, что ты меня не любишь, — продолжила она. — Это ещё можно было бы пережить. Дело в том, что ты оказался из тех мужчин, которые предпочитают порядок правде. И вот этого я тебе не прощу.