— Ты покинешь дом Эствудов, — сказал он наконец. — Сегодня.
Слова прозвучали негромко.
Но именно после них весь остальной мир словно отодвинулся на шаг.
— Сегодня, — повторила она.
— Да.
— И ты решил сообщить мне об этом между танцами и десертом?
Матрона тихо поставила чашку на блюдце.
— Драма тебе не идёт, Аделина.
— А вам, — ответила та, — удивительно идёт участие в чужом браке.
Впервые за всё время в глазах Матроны мелькнуло что-то похожее на живую эмоцию. Не гнев — он был бы слишком прост. Скорее лёгкое, почти ленивое раздражение.
— Чужим этот брак не был никогда, — произнесла она. — Он с самого начала был слишком важен для семьи, чтобы оставить его только на волю чувств.
— Значит, всё-таки чувств когда-то хватало?
Рейнар резко поднял глаза.
Их взгляды встретились.
Вот оно. То, чего она не хотела, но ждала весь вечер. Не решение, не бумаги, не подписи. Один честный взгляд. Один живой сбой в этом ледяном порядке.
Но он длился всего миг.
— Мы не будем обсуждать прошлое, — сказал Рейнар.
— Разумеется. Прошлое неудобно. Там слишком много того, что было сказано без свидетелей.
Секретарь неловко переступил с ноги на ногу. Ему явно хотелось раствориться вместе с папкой, столом и собственным именем.
Матрона перевела взгляд на бумаги.
— Причины изложены достаточно ясно.
— Так изложите их вслух, — сказала Аделина.
Тишина в комнате натянулась, как струна.
— Вслух, — повторила она. — Если уж вы решили отнять у меня имя, дом и положение, не превращайте это в шёпот по коридорам. Скажите при мне. Прямо.
Рейнар смотрел на неё долго. Слишком долго для человека, у которого всё уже решено.
— При северной проверке были обнаружены финансовые следы, — сказал он наконец, — ведущие к торговцам, связанным с контрабандой у ворот.
Аделина не сразу поняла сказанное. Поняла смысл слов, но не сразу допустила, что он действительно произносит их ей.
— И?
— И эти суммы шли через счета, которыми ты распоряжалась как хозяйка дома.
Она даже не моргнула.
Сначала просто не смогла.
Потом медленно вдохнула.
— Ты обвиняешь меня в воровстве?
— Я обвиняю тебя, — вмешалась Матрона, — в недопустимой неосторожности. Что, впрочем, для женщины твоего происхождения почти одно и то же.
Аделина повернулась к ней.
Вот теперь внутри что-то встало на место. Слишком знакомо. Слишком ожидаемо. Не ненависть — нет. Матрона никогда не тратила на неё сильных чувств. Лишь холодное убеждение, что ошибка сына должна быть исправлена, пока не поздно.
— Моего происхождения, — повторила Аделина тихо. — Как удобно. Когда вам нужно было связать имя генерала с приличным, хоть и небогатым родом, моё происхождение вас не смущало. Когда нужно было принимать гостей, вести счёт дома, помнить привычки его офицеров, сглаживать ваши семейные острые углы и превращать холодный особняк в место, где не стыдно жить, моё происхождение тоже не мешало. А теперь, когда кому-то потребовалась виноватая, вы снова вспомнили, откуда я.