Музыка продолжала звучать.
Вот это и было самым унизительным.
Не крик, не ссора, не пощёчина словом на глазах у света, а именно музыка. Чужая готовность продолжать есть, пить, улыбаться и ждать красивого скандала.
Малый приёмный зал находился за тяжёлой дубовой дверью с резьбой в виде зимних ветвей. Внутри было гораздо тише. Здесь не танцевали, не смеялись, не переходили из одной сплетни в другую. Здесь стояли только трое: Рейнар, его мать и секретарь с папкой тёмной кожи под мышкой.
На секунду Аделине показалось, что воздух в комнате холоднее, чем в коридоре.
Рейнар стоял у камина. Высокий, слишком прямой, в чёрном мундире северного корпуса. Серебряные застёжки, тёмный высокий ворот, узкий пояс, перчатки в руке. У него всегда был такой вид, словно он явился не на праздник, а на службу, где каждое слово и движение должно иметь вес. Только сегодня этот привычный вид больнее резал взгляд. Человек, которого она когда-то ждала у окна и за которого шла замуж без страха, сейчас смотрел на неё так, будто заранее подготовил в уме самый удобный порядок действий.
Не как муж.
Как человек, закрывающий вопрос.
Матрона Эствуд сидела в кресле у столика с чаем и, как всегда, держалась так безупречно, что от неё веяло не возрастом, а властью. Тёмное платье с высоким воротом, тонкие пальцы на ручке чашки, взгляд спокойный, сухой и точный. Она не любила кричать. Кричат те, кто может сорваться. Матрона никогда не срывалась.
— Аделина, — произнесла она с идеальной ровностью. — Благодарю, что не заставила ждать.
Аделина перевела взгляд с неё на Рейнара.
Он не подошёл.
Он вообще не сделал ни одного шага ей навстречу.
И это почему-то оказалось хуже всего.
— Вы звали меня, — сказала она.
— Да, — ответил он.
Один короткий слог. Холодный, как металл, забытый на морозе.
Секретарь вытащил из папки несколько листов и аккуратно положил на стол. Бумага, печати, подписи. Настоящее всегда приходит в жизнь человека не в виде грома, а в виде документов.
Аделина посмотрела на бумаги, но не сдвинулась с места.
— Что это?
Матрона опередила сына:
— Урегулирование. Чтобы избежать длительных разговоров, ненужного шума и последующих ошибок.
— Каких ошибок? — спросила Аделина, не глядя на неё.
Рейнар ответил не сразу.
Она успела заметить, как напряглась линия его челюсти. Это движение было ей знакомо. Так он держал себя перед боем, так сдерживал раздражение на советах, так не позволял выйти наружу тому, что считал слабостью. Когда-то она умела читать его молчание лучше, чем слова. Сейчас это знание причиняло почти физическую боль.