Я смотрела на него и не перебивала.
Потому что впервые он говорил не ради эффекта. Не ради того, чтобы меня качнуть. Не ради выгоды. Просто говорил. Поздно, да. Но всё-таки по-настоящему.
— Лены в моей жизни больше нет, — продолжил он. — И, если честно, это уже давно не имеет значения. Она была не женщиной, а… — он криво усмехнулся, — одной из форм моей глупости. Ильяс сделал то, что собирался. Не всё, конечно, я не такой удобный, как им хотелось. Но достаточно. Компанию он дожал. Не в ноль. Но так, чтобы я очень хорошо понял цену своих решений. Как только увидел, что значимая часть уже ушла тебе и Антону, а на мне висят оборотные долги и короткие деньги, просто потерял интерес к “слиянию”. Там больше нечего было красиво забирать. Осталось только добивать. Хотя сейчас я по немного стараюсь всё восстановить, пусть и медленно и сложно, но я работаю над этим.
— Я знаю, — сказала я.
Он посмотрел внимательнее.
— От Куликова?
— От людей вокруг, — ответила я. — И немного от Куликова тоже.
Он кивнул. Потом произнёс, уже тише:
— Без денег я оказался нужен очень немногим. Почти никому. И это, наверное, было полезно понять. Но самое поганое не в этом. Самое поганое — что ты и Антон были нужны мне не из-за денег и рядом со мной были тоже не из-за них. А я умудрился потерять именно вас.
Я слушала его и чувствовала только усталую, очень взрослую боль. Без остроты. Просто боль от того, что когда-то любимый человек дошёл до правды уже на руинах.
— Ты знаешь, — сказал он, — я ведь правда думал, что всё это контролирую. Что дом никуда не денется, сын перерастёт, ты побесишься и останешься, а остальное можно как-то утрамбовать. И только когда ты перестала злиться и начала жить без меня, до меня дошло, насколько всё было не моим по праву, а просто подаренным мне твоей любовью. И терпением. Которое я принял за слабость.
Я опустила глаза.
Это было сказано так точно, что даже стало больно дышать.
Потому что да.
Именно так и было.
Всё, что он считал своим — мой дом, мой голос, мою привычку быть рядом, мою готовность прикрывать его спиной от мира, — это и правда было не его собственностью. Это было тем, что я когда-то добровольно положила в наш брак. А он распорядился этим как избалованный хозяин.
— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он вдруг.
Я подняла глаза.
И вот это, пожалуй, стало неожиданностью.
— Не потому что не хочу, — добавил он. — Хочу. Очень. Но уже не имею права просить так, будто это вообще возможно. Я просто… хотел, чтобы ты знала: я всё понял. И да, поздно. И да, от этого никому не легче. Но всё-таки понял.