А она это увидела моментально.
— Я не путал тебя с кем-то, — сказал я наконец. — Я просто хотел…
— Вернуть всё назад? — горько усмехнулась она. — Нет, Дим. Ты хотел вернуть себе удобство. И очень расстроился, когда выяснилось, что я уже не та женщина, которая по поцелую должна забывать унижение.
Это было сказано так спокойно, что от этого хотелось заорать.
Но я не заорал. Не имел права.
Я провёл рукой по лицу.
— Я правда хотел как лучше, — сказал я.
— Вот эта фраза вообще одна из самых отвратительных в мужском исполнении, — отрезала она. — Ею всегда прикрывают всё самое эгоистичное.
Она отступила ещё на шаг. Между нами снова появился воздух. Холодный. Правильный. Ненужный мне.
— Оль, — сказал я уже жёстче, чем планировал. — Ты можешь хоть раз не трактовать всё в худшую сторону?
Она посмотрела на меня уставше.
— А ты можешь хоть раз сделать что-то не в свою пользу? Просто чтобы я не трактовала?
Я не ответил.
Музыка всё ещё играла. Какая-то старая песня о любви, которая в другой жизни, может, была бы даже красивой. Сейчас она звучала как издёвка.
Оля подошла к столу, взяла свой бокал, допила вино до дна.
Потом сказала:
— Спасибо за ужин. Было вкусно. И ромашки красивые. Но ты очень зря решил, что меня ещё можно вернуть красивой картинкой из прошлого. Я туда больше не хочу.
Я стоял посреди кухни и смотрел, как она снова становится недоступной — не физически, а как человек. Закрывается не истерикой, не криком, а твёрдой внутренней дверью, которую я сам долго и старательно учил её ставить, между нами.
— То есть это всё? — спросил я.
Она обернулась уже у выхода.
— Именно, — сказала. — Это как раз было “ещё раз попробовать поговорить”. И знаешь, Дим… ты даже сейчас, в этом всём, умудрился не про меня думать. Только про то, что тебе нужно. Вот в этом и вся разница, между нами. Я хотя бы теперь это вижу.
Она ушла.
А я остался один на кухне с очень ясным, очень неприятным пониманием:
Оля всё ещё помнит прошлое. Всё ещё чувствует. Но этого уже недостаточно.
И если я не придумаю что-то сильнее памяти, то, похоже, правда утону.
ГЛАВА 22
Оля
Я ушла с кухни, не хлопнув дверью, не сказав ничего напоследок, не добив его ни словом, ни взглядом. И вот в этом, наверное, и был весь смысл.
Раньше мне всегда нужно было, чтобы он понял. Чтобы услышал. Чтобы хоть на секунду увидел не себя, не свою правоту, не свою усталость и не своё вечное «я хотел как лучше», а меня.
Женщину, которую он методично ломал последние годы, а потом искренне удивился, что она вдруг не склеилась обратно после ужина, ромашек и жалкой попытки сыграть в прошлое.