Вот это было уже почти красиво.
— Спасибо, что формулируешь.
— Это моя профессия.
— А моя, видимо, была долгое время ошибаться в людях.
— Нет, — сказал он. — Твоя профессия — думать, что личное не бьёт по капитализации.
И отключился.
Я сидел в машине на парковке под офисом, смотрел на погасший экран и чувствовал, как злость начинает густеть во что-то более неприятное.
Не в страх.
Страх — это когда ты не знаешь, что делать.
Я примерно понимал.
Это было скорее унижение. Трезвое, почти чистое. Когда тебе не врут, не заискивают, не обещают помощь ради приличия. Тебе просто по очереди говорят: “Ты влез туда, куда нормальные люди не пойдут. Разгребай сам”.
Прекрасно.
Ну что ж.
Сам — значит сам.
Я поехал обратно в офис и закрылся в кабинете.
Час ушёл на звонки не друзьям, а людям, которые должны были не советовать, а исполнять. Финансовый директор. Семейный офис. Руководитель по внутренним согласованиям. Двое юристов. Алина, которая за последнее время услышала слишком много и при этом, в отличие от моих так называемых товарищей, хотя бы не начала изображать внезапную глухоту.
— Всё, что связано с Малой Набережной, — сказал я финансовому. — Тихо сворачивать. Платежи через сервисные прокладки — на стоп. Всё, что можно закрыть без шума, — закрыть. Остатки — в ручной контроль.
— Понял, — ответил он. — Срок?
— Вчера.
Он не задавал лишних вопросов. Умница.
Семейному офису я поставил задачу подготовить варианты перераспределения личного контура.
Не бизнеса целиком — я не сумасшедший.
Но того, что можно было отдать так, чтобы это выглядело как добровольная, продуманная, отчасти даже щедрая конструкция, а не как метание крысы под прожектором.
Квартира, которую Оля и так считала своей. Один из загородных объектов. Часть бумаг, которые можно было поставить на сына с управлением до совершеннолетия. Пакет, который не больно отдать сейчас, но который потом не уйдёт ни в руки Ильяса, ни Лены.
Самое мерзкое во всём этом было то, что Савельев оказался прав: безопаснее всего часть действительно было отдавать Оле.
Не потому что я ей доверял.
А потому что я, чёрт побери, хотя бы понимал, как она мыслит.
Оля могла злиться. Могла уйти. Могла копать, обижаться, говорить мне в лицо то, чего раньше не говорила. Но она не была хищником с внешним кланом. Она не тащила за собой жадную семью, которая уже мысленно примеряла к моим активам новое название. Она не была Леной.
И это бесило отдельно.
Потому что выходило, что единственный человек, кому я сейчас мог относительно безопасно отдать часть своего, — это жена, от которой я сам же всё последнее время отодвигался, как от неудобного зеркала.