«Хватит, Рита, — строго сказала я себе, поднимаясь на ноги. — Слезами долг не погасишь. Раз уж судьба дала нам второй шанс и молодое тело, глупо тратить их на отчаяние».
Я оглядела заброшенную лавку. Начинать нужно с того, что приносит успокоение. А понятнее всего мне была работа с растениями. Мой взгляд упал на приоткрытую заднюю дверь, за которой виднелась стеклянная крыша. А вот и залоговая теплица.
Дверь в пристройку поддалась с тихим, жалобным скрипом, словно стараясь не спугнуть дремавшую здесь тишину. Я перешагнула через порог и замерла, вдыхая запах, который мгновенно успокоил мои растрепанные нервы. Пахло сухим торфом, глиняными горшками, терпкой геранью и нагретой на солнце древесиной. Для кого-то это был запах запустения, а для меня — аромат весны на любимой даче, где я когда-то спасалась от проблем с отчетами и равнодушия мужа. Теплица оказалась на удивление просторной. Сквозь стеклянную крышу, припорошенную золотыми и багряными осенними листьями, пробивались мягкие лучи света. В их столбах лениво кружились пылинки. Вдоль стен тянулись широкие деревянные стеллажи, уставленные десятками горшков, ящиков и кадок. К сожалению, почти все растения были мертвы. Засохшие плети неизвестных печально свисали с краев, земля в кадках потрескалась от жажды, а некогда пышные кусты превратились в ломкие, серые веники. Бывшая хозяйка этого тела явно забросила свой дар ради чего-то другого.
— Ох, сколько же здесь работы… — тихо выдохнула я, но голос прозвучал не испуганно, а предвкушающе.
Паника окончательно отступила. Когда перед глазами фронт работ — плакать некогда. Я поудобнее перехватила свою пушистую шаль и медленно пошла вдоль рядов. Мои пальцы привычно, с многолетней нежностью садовника, касались шершавой глины и сухих стеблей. «Здесь нужно взрыхлить, тут — обрезать под корень, а эту землю вообще заменить», — мысленно планировала я, чувствуя, как внутри разгорается уютный, деловой азарт. В самом дальнем углу теплицы, там, где стекло было густо оплетено сухим плющом, я заметила крошечный глиняный горшочек. Земля в нем превратилась в камень, но из ее центра упрямо тянулся вверх один-единственный, невероятно бледный росток с поникшим серебристым листочком. Он был таким крошечным, таким беззащитным в этом царстве увядания, что мое сердце сжалось от острой жалости.
Я опустилась на колени прямо на пыльный пол, не заботясь о чистоте своей тонкой рубашки. Осторожно, боясь сломать хрупкое чудо, я коснулась сухой земли пальцами.
— Бедный мой, как же ты тут выживаешь? — ласково прошептала я, невесомо погладив серебристый листик. — Тебе бы водички…