Запах влажной шерсти моего пальто смешивался с ароматом дорогой картонной коробки в руках. Внутри нее покоился безупречный бисквитный торт, увенчанный кремовыми цифрами «50».
Полвека.
Юбилей, который я хотела отпраздновать тихо, только вдвоем с мужем.
За окном подъезда монотонно, с глухим стуком барабанил осенний ливень. Я тихо провернула ключ в замке. Знакомый металлический щелчок прозвучал в прихожей. Я предвкушала, как Вадим выйдет из кабинета, как удивится моему раннему возвращению, но…
В лицо ударил удушливый, приторно-сладкий аромат. Ваниль и дешевый мускус. Этот запах грубо, нагло перебивал привычный аромат нашего дома — тонкие ноты лавандового диффузора, который я сама выбирала. В квартире повисла вязкая, тяжелая тишина, сквозь которую вдруг пробился звук. Приглушенный женский стон, за которым последовал низкий мужской смешок. Сердце пропустило удар, а затем ухнуло куда-то вниз, обдав желудок ледяным холодом.
Мой взгляд скользнул по идеальному дубовому паркету. Там, словно капли крови, валялись чужие красные лаковые туфли на безумной шпильке. А рядом, небрежно брошенный на пуфик, висел галстук Вадима. Тот самый, серебристый, что я подарила ему на нашу серебряную свадьбу месяц назад. Пальцы, сжимавшие коробку с тортом, побелели. Я сделала три ватных шага по коридору. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Скрипнула половица. Сквозь щель я увидела смятые шелковые простыни. Мой муж, человек, с которым мы строили жизнь двадцать пять лет, чьи рубашки я гладила и чьи кризисы вытягивала на своих плечах, лежал там. А сверху на нем извивалась девчонка с выжженными блондинистыми волосами.
— Рита? — голос Вадима показался слишком громким..
Он резко сел, скидывая с себя девчонку. Та испуганно пискнула и судорожно натянула на голую грудь мое любимое кремовое покрывало. Пальцы разжались сами собой. Коробка полетела вниз. Глухой, влажный шлепок разорвал напряжение момента. Идеальные кремовые розы и золотые цифры «50» превратились в жалкую, раздавленную жижу на полу.
— С юбилеем меня, — мой голос прозвучал сухо, словно наждачная бумага. Ни слез, ни истерики. Только звенящая, мертвая пустота в груди. Девчонка, пряча лицо, метнулась в ванную, хлопнула дверью. А Вадим… В его глазах не было ни грамма раскаяния. Только раздражение человека, которого оторвали от приятного занятия. Он неторопливо натянул брюки, щелкнул пряжкой ремня — звук ударил по нервам — и с вызовом посмотрел на меня.