— Давай только без драм, Маргарита, — бросил он, морщась. — Ты сама все прекрасно понимаешь. Посмотри на себя в зеркало. Тебе пятьдесят. Ты вечно уставшая, пахнешь отчетами, супами и лекарствами от мигрени. Ты… обабилась. Стала скучной. А с ней я снова чувствую себя живым.
Слова ударили наотмашь. Хлестко, оставляя на душе кровоточащие рубцы. «Пахнешь супами». Мои сбережения, вложенные в его бизнес, мои бессонные ночи у его постели после операции — все это перечеркнула одна циничная фраза. К горлу подступил тошнотворный ком горечи. В висках застучала кровь, заглушая шум ливня за окном. Но я не позволила себе заплакать. Только не перед ним. Женская гордость, выкованная за полвека, сковала спину стальным стержнем.
— Чтобы через час духу твоего здесь не было. И твою живую шлюху тоже прихвати, — ледяным, чужим тоном произнесла я. Развернулась на каблуках, проехавшись подошвой по раздавленному торту, и вышла из квартиры. В подъезде я судорожно глотала ртом затхлый воздух, пытаясь протолкнуть кислород в спазмированные легкие. Внутри все вымерзло. Я сбежала по ступенькам, распахнула тяжелую дверь навстречу ревущему ветру и ледяным каплям дождя, бьющим по лицу, и дрожащими пальцами нажала кнопку на ключах от машины. Фары моего внедорожника мигнули во тьме, приглашая спрятаться от этого рухнувшего мира.
Салон внедорожника встретил меня спасительной темнотой, запахом холодной кожи и забытого в подстаканнике кофе. Только когда щелкнул центральный замок, отрезая меня от предательского мира, стальной стержень внутри с сухим хрустом переломился. Я вцепилась ледяными, дрожащими пальцами в руль, уткнулась лбом в жесткий пластик и завыла. Горячие, злые слезы прорвали плотину, обжигая щеки и оставляя на губах соленый привкус горечи. Дворники ритмично, с резиновым скрипом размазывали потоки воды по лобовому стеклу, но они не могли стереть перед глазами картинку смятых шелковых простыней.
Я вдавила педаль газа в пол. Мотор хищно рыкнул, и тяжелая машина сорвалась с места, разрезая шинами лужи. Черная лента загородного шоссе сливалась с таким же черным, плачущим небом. «Обабилась. Пахнешь супами», — стучало в висках в такт пульсу. Я до боли сжала руль. Двадцать пять лет! Я отдала ему свою юность, свою легкость. Я тянула на себе быт, пока он строил карьеру, я отказывала себе в новых платьях, чтобы оплатить первый офис его фирмы. И вот благодарность? Старая, отработанная ступенька ракеты, которую просто отбрасывают за ненадобностью.
Дождь превратился в сплошную непроницаемую стену. Я смахнула злые слезы тыльной стороной ладони, пытаясь разглядеть разметку.