И тут мир взорвался. Ослепительная, выжигающая сетчатку вспышка желтого света ударила прямо в глаза. Из-за крутого поворота, прямо на мою полосу, скользя по мокрому асфальту огромной тушей, вылетела встречная фура. Оглушительный, утробный рев клаксона ударил по барабанным перепонкам. Визг стирающихся о мокрый асфальт тормозов. Мой собственный отчаянный крик. Резкий рывок руля вправо, в спасительную кюветную тьму. Время сжалось в одну секунду. Страшный, оглушающий удар сминающегося металла. Запах сработавших подушек безопасности, жженой резины и пробитого бензобака. Машину закрутило, подбрасывая в воздух, словно детскую игрушку.
А потом наступила абсолютная, звенящая пустота. Ни боли. Ни страха. Ни звуков дождя. Только густая, обволакивающая темнота, в которой я растворялась, как кристаллик соли в воде. Внезапно сквозь этот мрак начал пробиваться мягкий, пульсирующий изумрудный свет. Он грел. Запах крови и бензина резко исчез. Вместо него мои легкие наполнились густым, пьянящим ароматом влажной земли, прелой листвы, раздавленной хвои и цветущего папоротника. Это было так странно и так по-домашнему уютно, словно я вернулась на свою любимую дачу после долгой зимы. Меня мягко, словно в колыбели, затягивало в эту теплую зеленую воронку, баюкая уставшую душу и обещая покой…
Первое, что я почувствовала — холод. Не тот пронизывающий, ледяной ветер с осенней трассы, а стылый, затхлый сквозняк старого, давно не топленного помещения. Вместо резкого запаха больничных антисептиков и писка аппаратуры в нос ударил густой аромат сушеной полыни, пыли и легкой плесени. Я лежала на чем-то невыносимо жестком, укрытая колючим, пахнущим овчиной одеялом. «Жива», — мелькнула пульсирующая мысль.
Я резко открыла глаза, готовясь увидеть белый потолок реанимации и склоненные лица врачей. Но вместо этого мой взгляд уперся в массивные, потемневшие от времени деревянные балки, щедро увешанные серой паутиной. Я медленно села, ожидая вспышки боли от переломов. Но тело отозвалось невероятной, забытой легкостью. Спина, которая ныла последние лет пять из-за сидячей работы, выпрямилась без единого хруста. Голова была ясной. Сбросив колючее одеяло, я опустила взгляд на свои руки — и сердце ухнуло куда-то в район желудка. Это были не мои руки. Где выступающие венки? Где легкая пигментация, которую я так тщательно замазывала дорогими кремами? Тонкие, изящные девичьи запястья, длинные пальцы с перепачканными землей ногтями. На мне была надета грубая холщовая рубашка на шнуровке, старая юбка. Босые ноги коснулись ледяного, усыпанного мусором дощатого пола.