— Саш, а что за история с «Аистами»? — спросила Наташа, и в её голосе снова зазвучал лёгкий, но настойчивый упрёк. — Ты никогда…
— Потом, — перебил я её, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Обещаю, всё расскажу. Но потом. А сейчас… Мороженого хочешь?
Её лицо просветлело.
— Очень!
— Тогда пошли, — я взял её под руку и повел к уличному холодильнику с синим зонтиком, где уже выстроилась очередь из пионеров и солдат, а миловидная, пухленькая тетя-продавец заботливо доставала и передавала страждущим новое «Эскимо» на палочке или пломбир в вафельном стаканчике.
Пока Наташа, встав на цыпочки, выбирала между «пломбиром в вафле» и «Эскимо», я отошел на шаг, под предлогом — посмотреть расписание на стенде.
Образ Искандарова всё еще стоял перед глазами: перчатки. Шрам. Бегающие глаза. Слишком подробная легенда. Сжатие ладони.
Это была не случайная встреча.
Я сунул руку в карман парадного кителя. Там, рядом с удостоверением и пропуском, лежал тот самый, помятый уголок тетрадного листа. Я достал его. Бумага была теплой от моего собственного тела.
Я развернул записку.
На ней красовался кривоватый, явно написанный нервной рукой, но всё ещё четкий почерк Лиды. Ничего лишнего. Только фамилия и инициалы. И, возможно, единственная в её жизни искренняя попытка что-то исправить.
ИСКАНДАРОВ Р. Б.
Я поднял глаза от бумаги и посмотрел туда, где совсем недавно растворился этот серый и невзрачный человек в песочном костюме. Такой знакомый и незнакомый одновременно.
Толпа бурлила, смеялась, жила. Искандарова уже не было видно.
Но он был здесь. Где-то рядом. И он уже не друг. Он — задание. Он — «Зеркало». Он — моя новая война, которая началась здесь, под ярким апрельским солнцем, под безмятежным свистом дроздов в ветвях большого каштана.
— Саш! — окликнула меня Наташа. Она стояла у холодильника с мороженым, держа в каждой руке по стаканчику, и смотрела на меня с беспокойством. — Ты чего? Иди скорее, а то растает!
Я сунул записку обратно в карман, глубоко вдохнул пахнущий пыльцой и сладкой ватой воздух. И пошел к ней, заставляя уголки губ превратиться в спокойную улыбку.
— Иду, — сказал я. И это слово прозвучало как клятва. Клятва защитить этот хрупкий мир с мороженым, с Наташиными смеющимися глазами, от всех теней, что сгущались на горизонте. Даже если одну из них, из этих теней, отбрасывал человек, которому я когда-то спас жизнь.
Кузов гудел и скрипел, когда «Шишига» наезжала на очередную кочку. Где-то под днищем громко хрустел щебень. Колёса то и дело проваливались в колеи, вымытые весенней распутицей, и тогда всех нас подбрасывало на сиденьях-скамьях, сталкивая плечо о плечо.