Внутри затянутого брезентовым пологом кузова было душно. Снаружи сюда попадала пыль. Пахло соляркой, потом и горьковатым табачным дымом.
Я сидел, прислонившись к горячему борту, и лениво посматривал на молодых — первого года службы солдат, направленных сюда, в Афганистан, для дальнейшего прохождения срочной службы.
Двое молодых парней, сидевших рядом со мной, нервно переговаривались. Монотонно храпел здоровенный сержант-срочник, развалившись на лавке напротив меня.
Один боец курил сигарету за сигаретой, почти не мигающим взглядом уставившись на сопровождавший нас БТР, ехавший позади.
Всюду царила атмосфера армии. Атмосфера близкой войны, по сравнению с которой всё то, что происходило со мной в училище и на мирных, каких-то штатских улицах Алма-Аты, показалось далёким, полузабытым сном.
Рука сама потянулась к нагрудному карману кителя. Я расстегнул пуговицу, засунул два пальца и извлёк её.
Это была открытка. Уже не белая, а скорее серая, со сгибами, которые стали мягкими и жилистыми, как старые вены. Я развернул её, прикрыв ладонью от любопытных взглядов. На одной стороне — яркий рисунок: полная красных яблок ветвь на фоне гор, а рядом надпись: «Алма-Ата. Столица Казахской ССР».
Но меня интересовала обратная, покрытая красивым, аккуратным почерком отличницы сторона.
«Саш, ты только посмотри, какие яблочки! Совсем такие же, наверное, будут расти в садах в этом году. В тех самых, у которых мы гуляли вечером, когда ты вымазал мне нос мороженым. Помнишь? Я до сих пор платье отстирать не могу, там след остался. Зато смеялась я до слёз, и ты смеялся. А у тебя, оказывается, ямочка на щеке, когда ты смеёшься. Я и не замечала, ведь смеёшься ты очень редко. Я теперь буду специально тебя смешить, чтобы её увидеть. Не прячь, она милая. И вообще, не прячься. Возвращайся, обязательно. Целым. Иначе кто же будет ремонтировать мне новые туфли? Люблю. Твоя Наташка».
Я прочитал это в десятый, а может, в сотый раз. И каждый раз в груди происходило одно и то же: короткая, острая вспышка тепла, будто глотнул крепкого чаю. Спустя секунду она, эта вспышка, волной тепла прокатится по всему телу так, что заколет в кончиках пальцев. Приятно заколет.
Я вспомнил тот самый вечер. Не сады, а маленький сквер у театра. Она в новых босоножках на каблуке, который сломался о мостовую. Тогда я, используя перочинный нож и её же заколку, пытался приладить каблук на место. А она сидела на скамейке, поджав под себя ногу, смеялась. Не над ситуацией, а над моим излишне серьёзным и сосредоточенным лицом.
— Да брось ты это дело, Саша! — хохотала она тогда. — Выглядишь так, будто весь мир рухнет, если ты эту туфлю не починишь!