— Что будет, если я соглашусь? — прохрипел он, и его сильный, в общем-то голос сделался каким-то жалостливым, почти старческим. Соответствующим облику.
— Вы санкционируете мое присутствие, — сказал я. — Формально. Я проведу тихий поиск. Со всем уважением к местным традициям и жителям. Без стрельбы, без обысков на глазах у всей улицы. Я найду его, или его следы, и мы исчезнем. Вы отделаетесь испугом. Сохраните лицо и перед своим народом, и перед моим начальством. Но решить вам нужно сейчас.
Я отступил на шаг, давая ему пространство.
Мухаммед-Рахим молчал. Долго. Его пальцы сжали четки так, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то мне за плечо, поверх хлипкого заборчика, отделяющего двор от улицы. Но видел, наверное, совсем другое.
Он медленно перевел взгляд на меня. Вся напускная важность слетела с него как шелуха. Передо мной остался лишь усталый, напуганный старик.
— Я… — его голос стал сиплым, он откашлялся, — я не знаю, где чужаки. Клянусь Аллахом. Но… если они есть в Чахи-Абе, это мой позор. Я помогу вам… поговорить с людьми. Узнать.
— Хорошо, — кивнул я.
— Но, — он поднял палец, и в его тоне снова мелькнул огонек былой властности, — тихо. Ваши солдаты… пусть ждут здесь. Только вы. И… может быть, еще двое. Без оружия на виду. Нельзя пугать людей.
Я удержался от того, чтобы усмехнуться. Хитрый старик торговался до последнего, пытаясь сохранить крупицу контроля. Это было хорошим знаком. Знаком слабости.
— Без оружия на виду, — согласился я. — Я и двое моих. Через десять минут.
Я развернулся и пошел к своим, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и полный немой ненависти, впивается мне в спину. Сделка была заключена. Он будет тянуть время, кивать, водить меня по ложным следам. Но он сдал главное — разрешил мне быть здесь. Разрешил искать.
Воздух в низкой комнате был густой, пропитанный запахом свежеиспеченных лепешек, баранины с рисом и дыма от очага. Карим сидел на большом верблюжьем скате во главе маленького обеденного столика.
Ужин пах превосходно, да только аппетита у гончара совсем не было. Его заменило неприятное, скользкое чувство беспокойства, огромным слизнем ползающее по нутру.
Он медленно жевал, глядя в свою глиняную чашку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем.
Его жена, Зухра, сидела чуть поодаль, плечи её были напряжены, как струны. Она не ела, а лишь перебирала в пальцах край своего платка, украдкой бросая взгляды на запертую дверь в глухой задний двор. Там, в старом сарае для инструментов, были Они. Их гости.
Старая мать Карима, Мариям-апа, что-то негромко бормотала себе под нос, перебирая четки костлявыми пальцами. Её мутные глаза видели то, чего другие не замечали — страх в напряженном лице сына.