У Горохова была своя правда, но погибни он, или большая часть его отделения, что будет на заставе? Как минимум, на определенное время она потеряет львиную долю боеспособности. И обязательно найдется враг, кто этим воспользуется.
Армия на то и армия, что любого командира, любого солдата, можно заменить. А вот вожака заменить сложнее. Но главная проблема даже не в этом. Проблемы начинаются, когда вожак осознает свою власть и пытается ею пользоваться.
Зайцев, казалось, прочёл мои мысли. Остановился и обернулся. Заговорил:
— Он не захватывал власть, Селихов, — сказал он тихо. — Он её подобрал. Мы её уронили, разбили вдребезги, а он подобрал осколки и сказал: «Ладно, теперь будем жить по-моему». И все согласились. Потому что по-нашему — это трупы. А по-его… по-его пока живём.
В его голосе не было нытья. Была горькая, выстраданная констатация факта. Прагматика выживания, замешанная на чувстве вины.
— И Чеботарев согласился, — сказал я.
— Чеботарев? — Зайцев криво усмехнулся. — Чеботарев не воин. Он администратор. Он считает, что если закрыть глаза на то, как Горохов рулит в своём углу, то застава будет работать. И он прав. Работает. Потери минимальные. Отчётность в порядке. Только вот… когда все это дело разложится — лишь вопрос времени.
Мы вышли на открытое место — каменистый гребень. Ветер, гулявший по высотам, обдул мокрую от пота спину теплым потоком.
Внизу, под горами, тянулась белая, как мел, дорога. Вдоль нее лежал, показывая солнцу плоские крыши саклей, довольно крупный кишлак.
Зайцев остановился, достал бинокль, протянул мне.
— Вон там, видишь? — сказал он. — Главная точка, на которой застава сосредоточивает свое внимание. Помимо дороги, конечно.
— Кишлак, — проговорил я, припадая к окулярам.
— Да, — сказал Зайцев и хмыкнул. — Главная точка и главная наша головная боль. Помимо дороги, конечно. Кишлак Чахи-Аб.
— Это почему же? — я опустил бинокль. — Почему головная боль?
Зайцев молчал. Он стоял, чуть склонив голову, подставляя ветру мокрую шею. Лейтенант смотрел вниз, на эти глинобитные коробки, протянувшиеся вдоль дороги.
— Головная боль, — наконец сказал он, почти бесстрастно, будто уже давно смирился и принял этот факт, — от которой никуда не денешься.
Я ждал, опустив бинокль. Посмотрел на замбоя.
— Формально — нейтральный, — продолжал Зайцев, не отрывая взгляда от кишлака. — Не стреляют по нам, мы не трогаем их. Только грош цена такому нейтралитету.
— Пакостят, — не спросил, а, догадавшись, констатировал я. — А может, и вовсе с душманьем якшаются.
— Первое — сто процентов. Второе… Второму доказательств нет.