Он не оглядывался, не проверял, поспеваем ли мы. Просто шёл, зная, что мы будем за ним. Замбой держался уверенно. Он не кричал, не подгонял. Уверенность его держалась на совершенно простой вещи — знании местности. И потому легко передавалась остальным бойцам. А знал он её, эту местность, черт побери, действительно как свои пять пальцев.
Солнце било в спину, пыль от сапог впереди идущего лезла в горло и за шиворот. Воздух дрожал от зноя. Мы шли по козьей тропе над обрывом, и я думал о том, как Пожидаев шёл по такой же. Один. Шел и не дошел.
— Вот этот пост, — не оборачиваясь, бросил Зайцев, когда тропа вывела на небольшую площадку под нависшей скалой. — «Крот». Сидят по двое, смена раз в двенадцать часов. Воду и пайки носят с заставы. Обстреливается отсюда, — он махнул рукой на противоположный склон, где темнело жерло небольшого ущелья. — Но укрытие хорошее. Подход прикрыт.
Боец на посту, увидев офицера и прапорщика, вылез из ниши в скале, отдал честь. Взгляд бойца был уставшим, но все еще оставался чутким и внимательным.
Зайцев кивнул ему, спросил, как обстановка, и послушал доклад. Потом мы пошли дальше, вниз, в лощину, где тропа терялась среди крупных камней.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал я, когда мы оказались в относительной тени большого валуна. Бойцы шли сзади, на почтительной дистанции. — Давайте без обиняков. Как вышло, что на заставе офицерское слово стало мягче дерьма?
Он остановился, будто споткнулся о невидимый камень. Медленно повернулся. Его скуластое лицо с узким, жестким ртом было непроницаемо, но в глазах, маленьких и колючих, как гвозди, что-то дрогнуло. Он вытащил из кармана пару патронов и начал нервно поигрывать ими в пальцах. Звук металла о металл был тихим, но резким в тишине.
Зайцев молчал долго. И, казалось, хмурился. Однако я рассчитывал на положительную реакцию. Человек он был прямой, сразу видно. Значит, и спрашивать его нужно было прямо.
Зайцев вдруг поднял взгляд. Посмотрел поверх моего плеча на то, как за нами поспевают распаренные марш-броском бойцы.
— Ты вчера в столовой кое-чего добился, — сказал он наконец, не отвечая на вопрос. — Горохов тебя заметил. По-настоящему. До этого ты для него был просто какой-то новый прапор. Пустяк в прапорских погонах.
— Я это понял. Мне интересно, почему не вы, офицеры, решаете, кому и сколько каши класть.
Он фыркнул, плюнул в рыжую пыль. Плевок тут же высох, превратился в бурое пятно.
— Решали, — проговорил он хрипло. — Решали полгода назад. Решили так, что пятерых парней в цинке отправили домой. А шестого — того лейтенанта — по кускам собирали.