Я молчал, давая ему выговориться.
— И твой предшественник, — Чеботарев снова сглотнул, и в его голосе появилась горечь, — он не ко мне пошёл. Не стал разбираться тут, на месте. Он взял и написал рапорт прямиком в Особый отдел. О хищении военного имущества.
— И нагрянула проверка, — кивнул я.
— Ну… — старлей усмехнулся криво. — Приехали. Забрали «Сухаря». Парень был тихий, глазастый. Лучший стрелок у Горохова, всё-таки. Его глаза и уши в горах. Его… там, в отделе, раскололи. Он на себя и на других стучать начал. По мелочи, но хватило. Суд. Тюрьма. Доказали три эпизода, по двум гороховским парням. Оба пошли по этапу.
Он замолчал, и в тишине я услышал, как у него слегка хрустнули пальцы, сжатые в кулак.
— После этого Горохов и Пожидаев жили как паук и скорпион в одной банке, — продолжил он. — Горохов его на дух не переносил. Прапорщик их боялся, но и пакостил, как мог: пайки им последние выписывал, заявки «терял». А я… — он снова отвернулся, — а я сделал вид, что не замечаю. Потому что без Горохова и его ребят мы тут, на этом клочке, за месяц загнёмся. Остальные-то что? Большая часть личного состава — новички. Слоны с в-о-о-о-т такими хоботами. По колено. А парни, кто чуть-чуть обстрелялся, второго года. Те… — Чеботарев вздохнул, — те гибнут быстро. Им в самое пекло приходится идти. А Горохов и его парни… Они — костяк. Они те, кто ходили, мать его, в огонь и живыми возвращались. Они знают эти горы как свои пять пальцев. Они держат периметр.
В его словах была голая, циничная правда. Правда командира, который выбрал меньшее зло и теперь тонет в нём по уши.
— А результаты расследования? — спросил я. — После смерти Пожидаева.
— Конечно. Приезжали, — кивнул Чеботарев как-то нехотя.
— И что? — я сделал паузу, давая вопросу многозначительно повиснуть в воздухе. — Неужели те, кто вёл дело, не увидели очевидного? У Горохова был мотив. Сильнейший. Месть за своих людей. Где гарантия, что Пожидаев просто сорвался? Где в этот момент вообще находились люди Горохова и он сам?
Чеботарев резко повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым, в глазах вспыхнуло что-то странное — не злость, а почти животный страх, смешанный с усталостью. Он открыл рот, и я уже ждал ответа — оправдания, лжи, упрёка в мою сторону.
Внезапно низко висящий на невысоком столбе колокол заговорил. Из него вырвался хриплый голос дежурного:
— «Начальник заставы, срочно на КП! Связь со штабом группы, немедленный приём!»
Звук был таким резким в тишине, что старлей даже вздрогнул. Потом Чеботарев замер на секунду, и я увидел, как по его лицу прямо-таки расползается облегчение. Да такое детское и слабо скрываемое, словно его только что вызвали к доске, а потом прозвенел звонок.