Девчонка не вскрикнула. Только глухо выдохнула, пятясь и заслоняя руками голову.
Тогда я шагнул вперед. Шагнул и заслонил собой Махваш. Встал между ней и обезумевшим от злости Мирзаком.
Я стоял, заслонив собой девочку. Мирзак мчался на меня, казалось, совсем не видя никаких препятствий. Мирзак смотрел на меня. Вернее, сквозь меня. Лицо его, уродливое, раненное, искаженное большой гематомой, едва открывшей правый глаз, еще сильнее искривилось от злости. Разбитые губы разомкнулись, показав грязные от засохшей крови, щербатые зубы.
Махваш прижалась к моему бедру маленьким испуганным воробушком. Я почувствовал, как ее маленькие ручки сжимают, комкают мои пыльные, защитные брюки, а тело излучает тепло. Нет, не просто тепло — жар, вызванный ударом адреналина в крови ребенка.
Я нащупал взглядом взгляд Мирзака. И тогда невидящие, полные злобы глаза командира душманов будто бы прояснились. Казалось, только сейчас он заметил меня. Если до этого на радужках Мирзака плясала слепая ярость, то сейчас, в этот самый момент, она сменилась сначала удивлением, а потом замешательством.
Душман замешкался. На миг затормозил шаг. На миг опустил свои руки с безумно растопыренными некрасивыми пальцами.
А потом его настигли пограничники: не пойми откуда взявшийся Самсонов подскочил к Мирзаку и ударил его прикладом в висок. Мирзак споткнулся о собственные ноги и повалился набок. Пчеловеев с Матовым накинулись на душмана. Принялись его бить — дубасить кулаками, а потом и ногами.
С начала безумного рывка бывшего полевого командира душманов до его перехвата бойцами не прошло и пяти секунд.
— Все хорошо. Все нормально, — проговорил я, опустившись и… обняв дрожащую всем телом Махваш. — Он тебя не тронет. Я не позволю. Мы не позволим.
Махваш смотрела на своего отца поверх моего плеча. Сначала мне хотелось закрыть ей лицо ладонью. Просто не позволить наблюдать за этой жестокостью. Но когда я не заметил в ее взгляде ни страха, ни боли, а одно лишь равнодушие… Даже не так… торжествующее равнодушие, то не стал этого делать.
«Ты получил по заслугам, мерзавец, — говорил очень спокойный, очень взрослый взгляд девочки. — Ты получил все то, что заслужил».
Халим-Баба угрюмо взирал на то, как сжавшийся в позу эмбриона Мирзак получает на орехи от пограничников. В его взгляде тоже стояло равнодушие. Испуганный Сахибзад же просто остолбенел от ужаса. Казалось, он не мог не только пошевелиться. Казалось, он не мог даже дышать.
Пограничники били. Глухие звуки их ударов все повторялись и повторялись. Махваш все дрожала.