Муаллим-и-Дин вздохнул. Медленно, очень недовольно обернулся.
— Война притупила твои манеры, Шахин. Невежливо обрывать разговор двух умных людей на самом интересном месте, — с ледяной шипящей интонацией в голосе проговорил проповедник.
— Что? — не понял Шахин. — Какой еще разговор? Ты должен был уже закончить с ними!
— Не учи меня, пакистанец… Я веду их души к истине. Их добровольное обращение будет величайшей победой над неверием. Оно стоит и времени, и жизней, которые мы, возможно, положим сегодня на милость Аллаха.
— Да что ты такое говоришь, Муаллим? — скривился Шахин. — Что на тебя нашло?
Проповедник обернулся к Селихову. Небрежно махнул рукой.
— Ступай, Шахин. Твой разум в тумане от ран. Не мешай нам с этим юным шурави беседовать. А беседа, получается, занятная, не так ли, Селихов?
— Что? — Шахин побледнел. Потом, кривясь от боли, проковылял к проповеднику, растолкав остальных духов. — Как? Как зовут этого шурави?
Я с первых мгновений узнал раненого душмана, вошедшего в темницу.
Нет, я никогда раньше не видел этого человека. Но всё равно узнал. В первую очередь — по раненой ноге. Во вторую — по немного сипловатому, угрожающему тону его голоса.
Это был именно тот душман, который пытался задушить меня во время нашего с Бычкой и Смыкало отхода.
Душман был чем-то обеспокоен.
Практически сразу, как он вошел к нам, у него с проповедником завязалась словесная перепалка.
Остальные пленные бойцы смотрели на спорящих лидеров душманов с настороженностью и обеспокоенностью. Я просто наблюдал.
— Невежливо вести разговор на дари, — внезапно сказал Муаллим на русском языке, — когда наши «гости» его не понимают. Я знаю, Шахин, что ты обучен их языку. И если ты хочешь спросить этого молодого шурави о чём-то, то спроси сам.
Я быстро вспомнил это прозвище, этот позывной.
Умирающий на наших глазах Харим упоминал некоего Шахина — пакистанца, что вёл душманов вместе с проповедником.
Шахин застыл без движения. Он стоял так буквально несколько мгновений, пока это позволяла ему раненная нога. Потом душман, названный Шахином, вдруг пошатнулся, стараясь удержаться на ногах.
Потом он медленно, подволакивая ногу, направился ко мне.
— Надеюсь, Шахин, ты достаточно благоразумен и вежлив, чтобы не делать глупостей, — заметил проповедник.
Шахин остановился. Машинально дотронулся до тяжёлой и громоздкой кобуры на поясе, в которой он носил пистолет.
Помедлив несколько мгновений, душман кивнул. Продолжил своё движение.
Когда он встал рядом с проповедником, когда застыл надо мной, смерля меня взглядом, я поднял на него глаза.