Но нет. Хрен им, сукам! Война сорок первого года была слишком страшной, слишком бескомпромиссной для рыцарских жестов. Уткин, сжав челюсти, поднял бинокль, холодным взглядом оценил количество вражеских санитаров на открытом пространстве и отдал безжалостный приказ: открыть шквальный пулеметный огонь по всем, кто осмелился выйти на поле.
— Я бы дал им спокойно собрать своих мертвецов, — хрипло произнес Уткин, мрачно глядя на то, как под нашим пулеметным огнем падают на нейтральной полосе вражеские санитары. — Дал бы, если бы не понимал отлично, для чего именно они расчищают поле. Попробуй-ка прогнать танки в атаку по земле, когда она усыпана горами трупов. Гусеницы вязнут в мясе. Не говоря уже о том, что этот жуткий пейзаж наглядно деморализует их свежие резервы и отбивает всякое желание продвигаться вперед. Так что пусть те из фрицев, кто еще остался в живых, сидят в своих окопах и любуются на гниющие тела товарищей. Помогать им прибираться я не позволю.
И эти жестокие аргументы были абсолютно небезосновательны. Играть в рыцарские политесы с немцем в сорок первом было неприемлемо ни в какой форме. Да, они позволили нам собрать трофейное оружие. Но свое искреннее русское «спасибо» мы скажем им исключительно тогда, когда это самое оружие начнет щедро посылать убийственные свинцовые приветы самим же нацистам.
Нет, никакого протеста не было. Так их, гадов! Я даже зевал, смотря на то, как подстреленная немчура ползла обратно с поля.
Вообще, мой сон в эти дни стал в высшей степени рваным и беспокойным. Бывают на войне моменты, когда над человеком довлеет такая абсолютная усталость, что можно спать стоя, привалившись к стенке траншеи. А теперь, когда тупая измотанность от долгих лесных переходов испарилась, организм перешел в режим выживания. Я спал урывками, по полтора-два часа каждые шесть часов. Но на постоянном адреналине парадоксальным образом чувствовал себя неестественно бодрым и решительным.
Цифры потерь. Сухие штабные цифры. За ними, конечно же, стояли искалеченные судьбы живых людей. Вот только если прямо сейчас начать вникать во все кровавые подробности — кто потерял друга, кто брата или отца, — никакого рационального отношения к войне не останется. Эмоции убьют рассудок. Чтобы оплакивать павших, нужно найти время. А сейчас его катастрофически нет.
Поэтому, когда комбат Уткин и спешно прибывший на наш участок командир полка подполковник Матюшин при свете коптилки слушали отчет о потерях, озвученная цифра в пятнадцать-семнадцать процентов личного состава прозвучала почти как триумф. В реалиях августа это говорило в пользу того, что мы не просто выстояли, а справились со своей задачей блестяще.