— Но фашистов-то мы побили куда больше, — глухо констатировал Уткин. — Думается, на двух участках обороны не меньше трех тысяч они здесь потеряли.
С точки зрения строгой арифметики это наверняка было некоторым преувеличением. Хотя глаза, когда мы осматривали поле боя сквозь оптику, упрямо подсказывали цифру и в пять тысяч. Немецкие тела лежали массово, порой образуя целые жуткие завалы: одни — обугленные до неузнаваемости, иные — страшно искореженные взрывами.
Матюшин тяжело оперся о дощатый стол.
— Ко мне прибыл делегат из штаба Двадцать первой армии. Приказано отходить к своим… Поразительно, — с глубокой горечью произнес подполковник. То, что любой малодушный трус воспринял бы как подарок судьбы, кадровый офицер считал личным оскорблением.
Его отзывали за реку. Вообще штаб отзывал практически всех старших офицеров, которые чудом держали эту изломанную линию обороны. Еще перед совещанием Уткин тихо спрашивал, готов ли я прямо сейчас оставить позиции и отправиться к спасительной переправе на Соже. К той самой переправе, которую немцы, что удивительно, так и не смогли разбомбить. Видимо, зенитчики так основательно надавали по соплям их хваленым «лаптежникам», что люфтваффе взяли паузу и собирались с мыслями.
— Я должен уйти. Приказ. Старшему комсоставу — приказ жесткий и обсуждению не подлежит. Младший комсостав остается на свое усмотрение, для организации арьергарда, — тяжело роняя слова, сказал подполковник.
Он поднял воспаленные от бессонницы глаза и посмотрел прямо на Уткина, на меня и на сидевших рядом капитана со старшим лейтенантом, приглашенных на это мрачное совещание.
— Для меня было великой честью сражаться плечом к плечу с такими героями, — голос подполковника Матюшина на мгновение дрогнул, но он быстро взял себя в руки, оглядывая наши уставшие, закопченные лица. — И знайте: если вы когда-нибудь услышите по сводкам про Двадцать первую армию, которая ведет тяжелые, кровопролитные бои с фашистами… знайте, что она не разбита. Она обязательно перегруппируется, дооснастится свежей техникой, пополнит ряды и обязательно вернется сюда. Вернется, чтобы освободить этот город! — твердо закончил он.
Наверное, если бы какой-нибудь лощеный идеологический работник в благополучном позднем Советском Союзе или сытый политик времен Российской Федерации произнес эти пафосные слова с трибуны, его бы сочли бездарным лицедеем, актером-неудачником. Там, в моем далеком будущем, люди просто разучились верить в подобные речи, разучились их слушать без ироничной, циничной ухмылки.