Это зрелище бегущих в панике немцев давало ясное, кристальное понимание: перед тобой не непобедимая стальная машина вермахта, а всего лишь человек. Да, обученный, вооруженный до зубов, умеющий воевать, но все-таки смертный человек. Состоящий из такой же плоти и крови, который так же кричит от боли и так же исправно умирает от русской пули.
Эта наглядная, жестокая окопная психология лучше любых высокопарных речей комиссаров-политруков восстанавливала моральный дух и разжигала в бойцах яростное рвение продолжать сопротивление.
— Мощно получилось. Правильно, — хрипло, с каким-то мстительным выдохом произнес комбат Уткин, опуская бинокль. Он не отрываясь наблюдал за тем, как откатываются уцелевшие немцы, бросая свои позиции, в том числе и на окраинах деревни Старая Волотова.
Соседний полк, которым командовал подполковник Матюшин, тоже отбился. Возможно, не полностью удержал передовые секреты и понес тяжелейшие потери, но свою главную задачу выполнил. Немцы, вдребезги проиграв встречное боестолкновение на нашем участке, теперь четко понимали: если они попытаются нахрапом продавить истончившуюся линию обороны у Старой Волотовы, мы в любой момент сможем ударить им в открытый фланг.
— Да, Федор Ефимович, это было очень сильно, — кивнул я, стирая с лица въевшуюся смесь копоти и пота. — Но только, товарищ командир, вы же как опытный военный понимаете, что это лишь временная отсрочка. Немцы перегруппируются. Мы обязаны думать на шаг вперед.
— Я уже отправил стройроту и всех свободных людей, чтобы они срочно рыли третью линию обороны. Но уже непосредственно в тылу, на окраинах, на самом входе в город, — отрывисто ответил Уткин.
Я посмотрел в его покрасневшие глаза и понял, что он лукавит. Он прекрасно осознавал, что я говорю совершенно не об этом. Рядовым бойцам сейчас, после этого локального успеха, была жизненно необходима слепая уверенность в победе. Своего рода психологическая защита — инстинктивное желание закрыть лицо ладонями, чтобы не видеть надвигающейся катастрофы, не замечать, что это всего лишь кровавая агония фронта и что скорая победа нам пока объективно не светит. Но мы, командиры, не имели права на эти спасительные эмоции. Мы должны были рационально, с хирургической холодностью подходить к оценке обстановки.
— Ты что это, лейтенант… предлагаешь мне оставить позиции? — голос Уткина вдруг потерял всю радость недавней победы и лязгнул металлом. Он тяжело повернулся ко мне, сжимая кулаки.
— Нет. Не оставить в панике и не сдать врагу! — жестко парировал я. — А организованно, по приказу, откатиться на запасную линию ровно в тот момент, когда враг пойдет в следующую, по-настоящему генеральную атаку. Они педантичны, они учтут плотность нашего огня и огненные ловушки, которые мы только что применили. Они подтянут гаубицы. Поэтому мы должны сделать нечто большее, чем просто героически умереть в этих ямах. Я предлагаю тотально заминировать здесь всё вокруг, пока есть окно тишины. Заложить фугасы под брустверы. А потом, когда враг ворвется в траншеи, накрыть его взрывами прямо на наших бывших позициях!