А побоище на нейтральной полосе продолжалось. Оказавшиеся перед сплошной стеной бушующего пламени немецкие танки полностью потеряли ориентиры — механики-водители слепли от жара и света, их бронированные коробки беспомощно лязгали гусеницами, пятясь назад. Густой, жирный от сгоревшей нефти дым поднялся стеной и потянулся прямо на немецкие позиции. Этот удушливый, черный шлейф нес с собой такой ядовитый угар, что эффект от него был немногим слабее, чем если бы мы прямо сейчас распылили над ними боевые отравляющие газы. Вражеские порядки закашлялись и дрогнули.
Я выстрелил еще пару раз, но быстро понял, что дистанция до убегающих фигурок уже превысила пятьсот метров. Сейчас, сквозь дым и копоть, можно было бить только наугад, по площадям и скоплениям врага, без гарантии попадания. Тратить патроны не имело смысла. А вот что нужно было сделать срочно, прямо в эту секунду, пока враг парализован шоком…
— Слушай мою команду! Бегом за трофеями! — крикнул я, оборачиваясь к траншее. — Собирать оружие и патроны с убитых! Как только с их стороны прозвучит хоть один прицельный выстрел — сразу всем возвращаться обратно! Живо!
Да, это был смертельный риск. Но, прильнув к биноклям, я видел, что противник сломлен и дезориентирован. Немецкая пехота бежала. Бежала так панически, что обгоняла свои же бронетранспортеры и штабные машины, которые еще недавно считались глубоким тылом.
Глядя на это беспорядочное бегство хваленого вермахта, я до скрипа стиснул зубы от досады. Если бы прямо сейчас, в эту самую минуту, у нас в резерве оказалась хотя бы одна полнокровная, свежая стрелковая дивизия… Мы бы ударили им вслед всей своей пролетарской яростью! Мы бы погнали их, может, и не до самого Жлобина, но как минимум отбросили бы на нашу старую линию обороны в Поколюбичах. Но дивизии у нас не было. Были только мы.
Вот только не было у нас этой спасительной физической силы. Свои главные резервы мы частично надорвали, до кровавых мозолей вгрызаясь лопатами в землю при сооружении укрепленного района, а частично — щедро выплеснули кровью в предыдущих, не менее страшных боях. Нас оставалось критически мало для масштабного контрудара. Но зато теперь мы были невероятно сильны духом. Эти оглохшие, закопченные люди в прожженных шинелях были готовы умирать, но уже не слепо, а забирая с собой как можно больше врагов.
Особенно после того, как прямо сейчас почти каждый боец из нашего сводного полка народного ополчения впервые по-настоящему почувствовал вкус победы и увидел животный страх врага. Не свой собственный, липкий страх 1941 года, который леденит душу, сковывает движения и не позволяет нажать на спуск, а именно вражеский страх.