Тем временем Уткин подозвал пробегавшего мимо запыленного связного и приказал срочно собрать всех тех, с кем я выходил из окружения. А в довесок приказал согнать, как он весьма цинично изволил выразиться, «всех калек и трусов», чтобы списать этот неблагонадежный сброд под мое командование. На тебе, боже, что нам негоже.
Я тяжело обернулся и посмотрел в сторону разбитой грунтовой дороги. По ней в тыл скрипела тележными колесами уже вторая крестьянская подвода, доверху груженная мертвыми бойцами полка Народного ополчения и кадровых частей Красной Армии. Торчали грязные сапоги, свешивались окровавленные руки. Я видел, сколько изувеченных тел еще осталось лежать в вытоптанном поле, и сколько наспех сложено штабелями у стены чудом уцелевшего сарая.
И кого это капитан Уткин смеет называть трусами? Людей, которые изо дня в день видят эту кровавую мясорубку, эти горы разорванных в клочья товарищей, но при этом еще окончательно не сошли с ума? Тех, кто не бросил свою трехлинейку в грязь и не побежал в панике прочь от лязгающих гусеницами немецких танков?
Удивительно, но не прошло и двадцати минут, как передо мной выросла разношерстная толпа людей. Из знакомых, обстрелянных лиц здесь были только старшина Юзефович, сержант Лашкевич и шестеро наших бойцов. Правда, с Юзефовичем подошли еще восемь пограничников — хмурых, покрытых серой пылью, но с крепко сжатыми винтовками. Это волчары. Да и в целом погранцы в Красной Армии — это элита, как в будущем десантники, или морские пехотинцы.
А вот в остальном передо мной стоял классический тыловой контингент: люди сугубо интеллигентного вида, сутулые, в грязных гражданских пиджаках, поверх которых были накинуты скатки, или откровенно пожилые мужики с глубокими морщинами. И что-то мне безошибочно подсказывало, что подавляющее большинство этих наспех мобилизованных товарищей — лица еврейской национальности.
Впрочем, я не мог объективно судить о том, как точно обстояли дела с демографией до начала войны, но прекрасно знал из истории, что на конец девятнадцатого и начало нынешнего, двадцатого века, основу населения белорусских местечек и крупных городов, вроде Гомеля, составляли как раз-таки евреи.
Я бросил короткий взгляд в сторону грунтовки, провожая глазами уезжающую в тыл «эмку», куда санитары чуть ли не силой запихнули раненого летчика, отчаянно рвавшегося продолжать свои сухопутные приключения с пехотой, и повернулся к старшине:
— Юзефович, слушай мою команду. Распределить ополченцев между кадровыми красноармейцами и погранцами. Примерно по семь-десять человек на одного обстрелянного бойца. Чтобы был костяк.