Я шагнул ближе к сержанту, понизив голос так, чтобы слышал только он:
— И вот еще что. Пусть население забирает скарб и уходит из Прудка и Волотовы в город или дальше на восток. Потом, когда выбьем врага, вернутся в свои дома. А пока — нам нужен чистый сектор обстрела. Мы должны воевать жестко, без оглядки на то, что наш или немецкий снаряд прилетит в чей-то сарай или жилой дом, а там, в подполе, прячутся мирные люди. Понял меня?
Я решительно и тяжело посмотрел в покрасневшие от недосыпа глаза сержанта.
— Задача ясна?
— Прямо силой? — глухо и, наверное, даже несколько осуждающе переспросил сержант, крепче перехватив ремень винтовки.
— Принуждай, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Дави на них морально. Угрожай трибуналом, кричи, матери, оскорбляй, но пальцем не трогай и не бей. И уж тем более, смотри мне, чтобы не было никаких случайных жертв и смертей. Выполнять!
Да, это крайне сложный морально-этический выбор. Но война не подразумевает всегда справедливость, даже когда речь идет о своих. Война — это про эффективность. Если приходится оставлять людей без жилья, но при этом сохранить жизни защитникам Родины, убить как можно больше врагов –я буду это делать.
— Стрелять? — спросил Юзефович, но таким тоном, что будто просил меня не делать этого.
— Товарищ лейтенант? — ответа от меня ждал от меня и сержант Лашкевич.
Пригород Гомеля.
18 августа 1941 года.
Отряд понуро выдвинулся в тыл, но я, прихватив с собой двух крепких пограничников, решительно зашагал обратно к позициям Уткина. В голове на ходу формировались отчаянные, но вполне рабочие мысли, как можно малой кровью задержать наступающую немецкую броню и что в целом нужно сделать для жесткой обороны следующей линии.
И уж если мне ее готовить, ну или принимать участие в подготовке, то нужно говорить, требовать, выбивать. Иначе и не выйдет.
— Товарищ капитан, мне срочно нужны бутылки с зажигательной смесью. Я знаю, что они у вас есть. Да и бочки с горючкой. И еще мне нужны гранаты… И чтобы перенаправлять людей на насыщение Второй линии обороны. Иначе, если вовсе личного состава не будет, что и остановить немца будет некем.
— Ты ещё здесь, лейтенант⁈ — Уткин резко обернулся, стряхивая комья сухой земли с гимнастерки. — Почему не выполняется мой приказ⁈ — с неприкрытым раздражением, почти срываясь на крик, рявкнул он.
Так сказал же… Пришлось кратко повторить свои требования и желания.
— Когда вас начнут давить танками, вы будете отходить. И когда вы займёте те места для боевой работы, что я сейчас подготовлю, у нас будет реальный шанс остановить немцев в застройке, — хладнокровно ответил я, игнорируя проявленные командиром эмоции. — Скоро ночь. Я искренне желаю, чтобы первая линия сегодня не обрушилась. Но утром немцы попрут всей массой, а благодаря моим заготовкам мы сможем выиграть для Гомеля ещё один день. И тогда двадцать первая армия более слаженно отойдёт за Сож и окончательно избежит гибельного котла.